Онлайн книга «Психотомия»
|
Сначала он достал жёлтый, с жирным пятном на уголке конверт. Развернул его, вытряхнул содержимое – листок в клетку, вырванный из тетради. Почерк мелкий, суетливый, с нажимом. Почерк совсем молодого ассистента кафедры Московского медицинского института имени академика Караваева. Министр пробежал глазами, хотя знал содержание практически наизусть:
За Струмилиным приехали через три дня, а через неделю приговор о высшей мере был приведён в исполнение. Место заведующего занял некий Фельдман Г. С. Следующим министр достал из мешка маленькую чёрную пуговицу. Она была всё ещё тёплая, будто хранила тепло вспотевшей ладони Строгановой. Строганова получила отделение по блату: отец был шишкой в аппарате Верховного Совета, и она не упускала случая об этом напомнить. Вздорная, с надменным характером, унизить кого-нибудь при всех было для неё почти патологической потребностью. Училась она блестяще, но вот оказывать помощь, выслушивать, осматривать и касаться пациентов – считала ввиду своего положения чем-то оскорбительным. В тот вечер она уже собиралась домой, но на лестнице между отделением и чёрным ходом пожилой пациент поскользнулся прямо перед ней. Она успела схватить его за лацкан, ткань треснула, пуговица осталась у неё в пальцах, а он покатился вниз и ударился головой о стену. Спустившись по ступенькам, она увидела старика, лежавшего на боку с открытыми глазами; под ухом расплывалась алая лужица. Она опустилась на колени, попыталась надавить на грудь и вдруг поняла, что не помнит, куда именно нужно давить, с какой силой и сколько раз. И нужно ли? Она отдёрнула руки, посмотрела на них – чистые, с аккуратным маникюром, потом всё же потрогала ещё тёплую кожу на шее, но пульса там уже не было. В больнице почти никого не осталось, вечерняя смена закончилась, лестница вела прямо к чёрному ходу. Начнутся разборки, комиссия, объяснительные – почему пациент упал, почему не оказали помощь? Она постояла ещё несколько минут в ступоре, прислушиваясь к шагам наверху, но везде было тихо. Когда стемнело, нашла в подсобке большой мешок для мусора, натянула его на тело и вытащила свою ношу через чёрный ход, волоком по асфальту, до парковки, где с трудом затолкала в багажник «Волги». Ехала долго, за город, к старому карьеру, и копала там при луне: земля была сырая, осенняя, лопата входила тяжело, она выбилась из сил, но докопала, зарыла тело и присыпала сверху ветками. Министр снова запустил руку в мешок и достал булыжник – тяжёлый, с острым краем и тёмными, въевшимися в шершавый камень разводами, которые когда-то были багровыми. Переправин в конце восьмидесятых работал ещё совсем молодым участковым терапевтом. Зарплата была копеечная, жена сидела с грудным ребёнком дома, но тут у неё пропало молоко. Переправин опоздал к очереди из-за главврача, который запер всех в кабинете на полтора часа: воспитывал, выносил выговоры и не выпускал, сколько он ни рвался. Когда наконец выбежал на улицу, пункт выдачи молока уже закрылся, и у крыльца стояла только старуха в тёмном пальто и пуховом платке, с тяжёлым алюминиевым бидоном, на котором была герметичная крышка на плотных защёлках. Он умолял её уступить, налить хотя бы в пластиковую бутылку, объяснял, предлагал деньги, но злобная старуха прокряхтела в ответ что-то вроде: «Не я родила, не мне и расхлёбывать, самой надо!», – и пошла прочь, в сторону глухих дворов за поликлиникой. Взвинченный хамством старухи Переправин отправился следом, и когда она свернула между гаражами, где не было ни единого фонаря, он в горячке поднял с земли кусок брусчатки и огрел её сзади по голове. Старуха осела, даже не успев от неожиданности вскрикнуть, и, перевернувшись на спину, уставилась в небо мёртвыми глазами. Бидон покатился по асфальту, но крышка на защёлках удержала, ничего не пролилось. Переправин подхватил его и пустился в бег что есть мочи. |