Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 40 – Алимран Абдинов

А в день зимнего солнцестояния, на закате, в Огненном зале собрались свои: я, Адриан, Финн, Мирра, Магда, Пельмень на моём плече и Цыпа над чашей.

— Готова? — спросил феникс.

— Готова.

Золотое пламя в чаше вытянулось, свилось кольцом — и в кольце, с тихим звоном, открылось окно. Маленькое, размером с кота, как заказывали. За окном была темнота, косой дождь, ржавые перила и знакомая до слёз лестничная клетка дома семь по Весенней улице.

— Борщ! — позвала я в окно, и голос у меня дрогнул. — Борщ, зараза, ты дома? Кис-кис-кис!

Секунд десять ничего не происходило. Потом из темноты под лестницей неторопливо, с достоинством сильно задержанного аванса, вышел кот. Чёрный, с белой грудкой, с рваным левым ухом. Он посмотрел на светящееся кольцо в воздухе. На меня в кольце. Зевнул, показав розовую пасть, — мол, где тебя носило, — и, не удостоив чудо межмирового переноса ни единым лишним взглядом, вошёл в него, как входят в собственную дверь.

Окно схлопнулось с музыкальным звоном. Посреди Огненного зала королевского дворца Драгенхольда, на плитах трёхсотлетнего святилища, стоял московский подъездный кот Борщ и брезгливо отряхивал с лапы дождевую воду.

Затем он провёл инвентаризацию. Обвёл жёлтым взглядом зал: колонны — сойдёт; чашу с Вечным Огнём — тепло, годится; феникса — птица, крупная, на потом; дракона на моём плече — Пельмень раздулся и приготовился производить впечатление — ...дракона Борщ рассматривал секунды полторы и вычеркнул. Просто вычеркнул, отвернулся и пошёл обтираться о сапоги Адриана, безошибочно опознав в нём человека, у которого самое тёплое в этом зале кресло и самый высокий статус.

Пельмень издал звук, которого я не слышала от него никогда. Что-то среднее между шипением и икотой.

«Оно... — он даже не сразу собрал мысль. — Женщина. ОНО МЕНЯ НЕ БОИТСЯ. Я дракон! Я принц! Я две недели назад был размером с башню, тому четыреста свидетелей! Почему ОНО МЕНЯНЕ БОИТСЯ?!»

«Мне нравится этот зверь, —восхищённо сказал Цыпа.— Триста лет живу — впервые вижу, чтобы кто-то поставил ящерицу на место без единого звука. Эй, усатый! Хочешь бульона?»

Борщ, не прекращая обтирать герцога, коротко муркнул. В переводе с борщовского это означало: «Неси. Посмотрим на твой бульон». Так в моей оранжерее стало трое бессмертных... простите, двое бессмертных и один кот, что, по сути, одно и то же, и вечерние скандалы за подоконник обрели третью сторону, неизменно побеждающую.

А я в тот вечер, глядя, как Борщ по-хозяйски устраивается в кресле Адриана (Адриан покосился, но сесть в собственное кресло не рискнул), вдруг поняла простую вещь: всё. Последний кусочек встал на место. Теперь я дома — целиком, без остатка, со всеми потрохами и котами.

Разумеется, ровно в этот момент всё и началось.

Сначала пришёл Теодор — поздно, без доклада, с лицом мрачнее архивной пыли. Он положил на мой стол два предмета. Первый — письмо от Лорана из южного порта, три строчки: «Закупки возобновились. Те же товары, те же объёмы. Плечо доставки — за море, в Империю. Продолжаю копать. Будьте осторожны. Л.» Второй — тонкую архивную папку.

— Опись бумаг Северина, — сказал архимаг. — Мы разбираем его архив третью неделю. Так вот, дитя моё: из его личных журналов вырваны страницы. Аккуратно, по корешку, задолго до ареста. Все — за одни и те же годы. Годы его переписки с кем-то, кого он в уцелевших записях называет одним словом: «Садовник». И ещё. Вчера комендант северной крепости доложил: заключённый Северин здоров, спокоен, много читает. И каждый вечер, перед сном, подолгу смотрит в окно на юг. И улыбается.