Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 39 – Алимран Абдинов

Повисла пауза. Адриан посмотрел на пустую руку. На грифона. Грифон невозмутимо дожёвывал «нечто важное». Где-то на сеновале, не выдержав, хрюкнул спрятавшийся Лиам.

— Так, — сказал герцог Вэйланд. — Ладно. — Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с обрыва, шагнул ко мне, взял мои руки в свои — ладони у него, у грозы трёх границ, были ледяные, — и сказал просто: — Выходи за меня. Это не приказ. Это самая большая просьба в моей жизни.

Вихрь одобрительно клекотнул. С сеновала донеслись сдавленные аплодисменты одного зрителя.

— Так точно, ваша светлость, — сказала я. И, поскольку он ещё две секунды стоял по стойке смирно, не веря, добавила по-человечески: — Да, Адриан. Да.

Что было дальше — вас не касается. Скажу только, что целоваться его светлость умеет не в пример лучше, чем произносить речи, и что Лиам свалился с сеновала.

Да, и про тотализатор. В казармах, как выяснилось, на дату предложения ставило сорок человек, включая двух поваров и одного капеллана. Сорвала же банк — восемнадцать золотых — Магда, поставившая заочно, письмом из Эльстера, ещё месяц назад: «На первую неделю после моего приезда в столицу, дурни. Он при мне мяться не станет — я ему сама пинка дам». Пинка, клялась она потом, не давала. Но за два дня до предложения, по свидетельству очевидцев, сказала герцогу за ужином, глядя в тарелку: «Хорошая девка. Долго думать будешь — уведут». Считать ли это инсайдерской торговлей, тотализатор спорит до сих пор.

Три недели спустя жизнь устоялась — настолько, насколько это слово вообще применимо к моей жизни.

Королевскую школу зверолечения отстроили и расширили; над входом, под высеченным девизом, повесили малую вывеску: «Приём ведут ученики. Дорого — у наставницы. Очень дорого — у наставницы срочно». Финн, произведённый в казначеи, ходил с чернильницей на поясе, как с оружием. Мирра вела птичий приём самостоятельно — виконт Ольберг прислал ей из имения инструменты дамасской стали и письмо, которое она никому не показывала, но неделю сияла. Брок принял конюшенный стационар, Тимо — то, что мы между собой звали «огненным отделением»: жар-птицы, саламандры и прочие пациенты, для осмотра которых требовались рукавицы. Из Эльстера пришло письмо от магистра Корнелиуса — три страницы ядовитейших юридических кружев, сводившихся к одному: Гильдия Целителей, «во исполнение Хартии», выражает готовность к сотрудничеству. Магда, гостившая у нас до сих пор («присмотрю, пока вы тут все не переженитесь окончательно»), прочла письмо, хмыкнула и вынесла вердикт: «Съел лимон. Целиком. С кожурой».

О нашей помолвке двор отгудел своё и смирился — тем более что король объявил о ней лично, тоном, не предполагающим дискуссий, а Цыпа с трона добавил золотого сияния. Изольда при встрече посмотрела на моё кольцо, на меня, вздохнула и сказала неожиданно мирно: «А знаете, милочка, я даже рада. Вэйланд невыносим. Мне всегда больше нравились мужчины, с которыми можно разговаривать о деньгах». Мужчина, с которым можно разговаривать о деньгах, обнаружился тут же — они с Лораном теперь появлялись всюду вдвоём, и наблюдать за этими двумя было одно удовольствие: два прирождённых стратега кружили друг вокруг друга, как дуэлянты, и оба явно наслаждались процессом. Бланш тем временем родила троих лисят; Изольда, забыв всю светскость, дневала и ночевала у гнезда и одного лисёнка — самого белого — назвала, к моему полному остолбенению, Васильком. «Не обольщайтесь, милочка. Просто красивое имя».