Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 35 – Алимран Абдинов

«Отойди-ка, лекарка. Ты своё сделала — теперь моя очередь. У нас, у огненных, это называется — вернуть долг. А у тебя это, кажется, называется...»

Он склонился над серым комком у меня на коленях, и из клюва его скатилась одна-единственная капля жидкого золотого огня — прямо в приоткрытую драконью пасть.

«...переливание. Да. Мне нравится это слово».

Секунду не происходило ничего.

Потом серая чешуя дрогнула. По ней, от носа к хвосту, прокатилась изумрудная волна — раз, другой, — цвет возвращался, как возвращается румянец, — маленькая грудь поднялась, судорожно, глубоко...

А потом Огненный зал тряхнуло.

Тело у меня на коленях рванулось вверх и — выросло. Просто выросло, мгновенно, как раскрывается парашют: вспышка, порыв ветра, грохот опрокинутых жаровен — и под куполом башни, заслонив окна, развернулся дракон. Настоящий. Изумрудный исполин с крыльями от стены до стены, с гребнем, царапающим фрески, с глазами, как два золотых блюда; гвардейцы шарахнулись, король сел мимо приступки, мэтр Багль, только что прорвавшийся в зал с протоколом церемонии благодарения, посмотрел вверх, сказал «комнатный виверн» и очень аккуратно упал в обморок.

Дракон моргнул. Оглядел зал с высоты. Посмотрел на собственную лапу размером с телегу.

«Ух ты», — сказал он моим привычным, родным, наглым пельменьим голосом. —«Ничего себе меня раздуло».

И — схлопнулся обратно. Пыхнуло, свистнуло, и на моих коленях снова сидел дракон размером с кошку, изумрудный, блестящий, целый и страшно собой довольный.

«Так, — деловито сказал он в звенящей тишине. — Во-первых: я всё видел, ты по мне ревела, теперь ты вечная должница, с тебя окорок. Во-вторых, большая форма пока не держится, сил маловато — но она есть, женщина, она ЕСТЬ, я вернул её... В-третьих...»— он завертел головой, —«...я что-то пропустил? Обед был?»

И вот тут я его схватила, прижала и разревелась окончательно — под всеобщие крики, под золотые крылья, под хохот и рыдания вперемешку, — а он висел у меня в руках недовольным изумрудным полотенцем и бухтел, что слёзы — это солёно, а он предпочитает копчёное.

Где-то на краю зрения, в воздухе, знакомо развернулись золотые буквы — я не видела их с самого первого дня в этом мире:

Достижение: спасено бессмертное существо.

Неделя после Чёрного полудня прошла как один длинный, шумный, золотой день.

Соколиную башню выжгли дотла — грифоны Лиама три часа носили туда огонь, а потом Тимо с братией (старшего жреца тихо отправили «на покой в дальнюю обитель», и братию возглавил, к всеобщему изумлению, вчерашний отлучённый) освятили пепелище. Королеву в моём коробе, обложенную мхом, забрал под тройную печать Теодор — «для изучения, дитя моё, мы обязаны понять, как их выводят, чтобы знать, как их убивать» — и я была с ним совершенно согласна.

Северина судили тихо, без зрителей. Он во всём сознался — спокойно, обстоятельно, с готовностью лектора; назвал схроны, тайники, рецептуры. Не назвал только одного: имён. «Помилуйте, — говорил он с мягким сожалением, — какие имена. Я одинокий старик». Ему определили пожизненное заточение в северной крепости, и увозили его на рассвете, и я — не спрашивайте зачем, сама не знаю, наверное, затем же, зачем приходят к тяжёлым пациентам, — пришла к тюремной карете.