Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 32 – Алимран Абдинов

Дым сделал своё: выводок отхлынул от чаши, забился под купол, к окнам — рой редел, таял, твари, наглотавшиеся дыма, падали и скукоживались в серую труху.

Но королева не двинулась.

Королева сидела на груди феникса, под самым его горлом, куда не достигал дым — его собственное слабое тепло отгоняло дымные струи, — и пила. Брюшко её светилось уже вполнеба... вполчаши. А рыжая искра под ней была уже не искра. Так, воспоминание об искре.

И вот тогда — сквозь грохот, дым и вой — я услышала его.

Не так, как Пельменя. Тише. Глубже. Не слова — сразу образы, они распустились у меня в голове, как круги на воде:

Дождь. Ночной московский дождь, лужа у мусорного бака, и я — я сама, увиденная снизу вверх, мокрая, злая, с бесполезным зонтом. Тепло чужих ладоней. «Стой, дурак, я тебе помочь хочу!» Серебристая прореха в воздухе. И золотые глаза чёрного котёнка — изнутри.

Я застыла.

— Это был ты, — сказала я вслух, вниз, в дым и серую смерть. — Котёнок. Это был ты. Ты меня привёл. Ты меня — позвал.

Тепло. Виноватое, старое, бесконечно усталое тепло — как кивок.

И ещё образ, последний, из самой глубины: сотни серых теней над миром, гаснущие огни — один, другой, третий, — и посреди этой тихой гибели одна-единственная фигурка с сумкой через плечо, от которой тварям нет никакого проку. Женщина, чьё лекарство — не огонь. Женщина, которую нельзя выпить.

— Ты знал, что сам не справишься, — прошептала я. — Ты искал не мага. Ты искал того, кого твари не видят. Ты триста лет грел чужих детей, а когда пришла твоя беда — потратил последнее не на себя. На дверь. Для меня.

Тепло. И — тьма по краям образа. Извиняющаяся, отступающая тьма: «прости, я больше не могу держать».

— Нет уж, — сказала я. — Держи. Это медицинское назначение.

Я повернулась к своим. Дым, цепь, Адриан с подпалённым рукавом, Магда, врукопашную добивающая кочергой недобитого гаснеца, — и Пельмень. Пельмень, который всё это время сидел на перилах галереи неподвижно, как изумрудное изваяние, и смотрел вниз, на чашу. Только кончик хвоста ходил ходуном.

«Женщина», — сказал он, не поворачивая головы, и голос его в моей голове был незнакомый. Взрослый. —«Снимай клеща. Только очень чисто, понимаешь? Мне нужен будет чистый очаг».

— Что ты задумал?

«То, для чего вообще существуют драконы», — сказал принц Пельмень. —«Мы не украшение мира, что бы там ни думала моя матушка. Мы — его спички».

Королеву нельзя было просто сжечь — она сидела на груди умирающего, и любой огонь, способный взять её, добил бы его. Её нельзя было отравить дымом — она вросла хоботком в самый источник, дым до неё не доставал. Её нельзя было рвануть силой — оторви клеща рывком, и хоботок останется в ране; а этот хоботок, я чувствовала, ушёл не в мышцы. Он ушёл в то, чем феникс был.

Её можно было только снять. Руками. Правильно.

— Мне нужно три минуты тишины и две пары рук, — сказала я, спускаясь с галереи и на ходу перетряхивая сумку. — Мирра — со мной. Магда — дымовую завесу вокруг чаши, кольцом, но чтобы на нас не тянуло. Адриан...

— Я рядом.

— Ты рядом, — согласилась я. — Всё остальное — рядом с тобой.

Мы поднялись на возвышение. Вблизи королева была ещё красивее и ещё гаже: под жемчужной полупрозрачной кожей ходили, переливаясь, краденые огненные токи, крылья мерно, сыто вздрагивали. От неё веяло тем самым изнаночным холодом — теперь густым, как из погреба.