Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 31 – Алимран Абдинов

— Сама скажу! — рявкнули сзади.

Через двор, распугивая придворных, катилась знакомая сухонькая фигура в дорожном платке — а за ней двое школьных служителей волокли тюки. Магда. Магда, приехавшая накануне с обозом трав для школы, — Финн выписал у неё припасы на год вперёд, и старуха, разумеется, не доверила груз никому и притащилась за ним сама, ворча на всю дорогу, — Магда, самое прекрасное явление этого чёрного полдня.

— Золотолистник! — крикнула я ей, пока Адриан забрасывал меня в седло позади себя. — И серебряный мох! Весь, что есть! Наверх, в Огненный зал, и жаровни, много жаровен!

— А то я не поняла! — огрызнулась Магда. — Чай, не первый год твои паразиты, девонька!

Вихрь оттолкнулся от плит — и мир ухнул вниз.

Полёт на грифоне сквозь затмение к осаждённой башне — это, доложу я вам, средство от любых сомнений в реальности происходящего. Ветер, ржавая мгла, серые лоскуты, шарахающиеся от грифоньих крыльев, каменный кулак башни всё ближе, — и руки Адриана поверх моих, и его голос сквозь ветер: «Держу».

Мы влетели в Огненный зал через верхнюю галерею — ту самую, нашу засадную.

Внизу шёл пир.

Чашу феникса облепило серое. Твари сидели на краях, на углях, друг на друге — гроздьями, шевелящимся ковром; всё новые протискивались в щели ставен, и с каждым мгновением слабый рыжий свет в центре этого копошения становился слабее. Феникс не бился. Феникс лежал, распластавшись на углях, накрытый серым, и только голова его с золотым, всё ещё золотым глазом была свободна — и глаз этот смотрел вверх, на нас, спокойно и почти виновато. Так смотрят старые собаки, когда им очень плохо и им неловко, что хозяин это видит.

А на груди его, там, где у птиц бьётся сердце, сидела она. Королева. Она вышла из кокона — тварь размером с кошку, полупрозрачная, серо-жемчужная, почти красивая, с крыльями, как два лоскута ночи, — и она не суетилась, как её выводок. Она вросла. Хоботок — я видела его, тонкий, как игла, длиной с моё предплечье — уходил под перья, в грудь птицы, и по нему, мерно пульсируя, поднималось вверх, в раздувающееся брюшко, тёплое рыжее свечение. Последнее.

Дальше я плохо помню порядок — помню картинками, как всегда в самой тяжёлой работе.

Помню, как распахнулись главные двери и в зал вкатилась Магда со своим воинством: тюки, жаровни, кадила, Тимо в подвёрнутой рясе, Мирра с охапкой пучков, Финн, Брок. Как я орала сверху: «Периметр! Дым по периметру, гнать к окнам, к чаше не подпускать!» — и Магда орала на своих, и первые горсти золотолистника легли на угли жаровен, и едкий, горький, благословенный дым пополз по полу.

Помню, как серое взвыло. Беззвучно — но взвыло, всем роем: твари шарахнулись от дымных струй, как от кипятка, смялись, потеряли строй. Помню Адриана, который строил гвардейцев с жаровнями в цепь — «шире фронт! держать интервалы! дыма не жалеть!» — так, словно всю жизнь командовал не кавалерией, а гигантской пасекой. Помню Лиама за окнами — грифоны его крыла ходили каруселью вокруг купола и крыльями, ветром, сбивали, расшвыривали серых, не давая новым протиснуться внутрь.

Помню жреца — из тех, что молились по углам, — который вцепился мне в рукав: «Это кара! Кара за гордыню, мы все погибнем!» — и как я взяла его за плечи и сказала в белое лицо: «Отставить кару. Паника снижает выживаемость на двенадцать процентов. Кадило в руки — и в цепь, святой отец. Быстро». И он пошёл. И махал кадилом так, что расчистил сектор лучше любого гвардейца.