Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 34 – Алимран Абдинов

— Я запрещаю. Как твой лечащий врач — я запрещаю, слышишь?!

«А я — принц», — сказал он и вдруг ухмыльнулся во всю зубастую пасть, нахально, по-пельменьи, как в первый день. —«Перекрываю чином. И вот ещё что, женщина... Если я не вернусь — съешьте за меня всё, что найдёте в кладовой. Нет, стой. Отставить. Ничего не ешьте. Я вернусь и съем сам».

И выдохнул.

Я думала, драконий огонь — это рёв и ад. А это был выдох. Долгий, тихий, бесконечный выдох чистого изумрудного света — он тёк из маленькой груди в чашу, как течёт вода, как переливают кровь, и с каждой секундой Пельмень тускнел, а искра на груди феникса разгоралась: белая, золотая, зелёно-золотая, — и вот она уже не искра, вот уже вся чаша полна дрожащего зелёного золота, вот серые перья занимаются по краям, как занимается бумага, — не сгорая, а вспоминая, — и Пельмень, отдав последнее, качнулся и молча, тряпочкой, повалился с края чаши.

Адриан поймал его у самого пола.

А чаша — вспыхнула.

Я не смогу это описать. Не берусь. Скажу только, что тьма Чёрного полудня лопнула, как лопается лёд на реке, — сразу, во всё небо; что свет ударил из купола башни таким столбом, что его, как потом рассказывали, видели с моря; что серые твари — весь недобитый рой, все до единой, и в зале, и под куполом, и над городом — осыпались в этом свете невесомым пеплом, чисто и разом, как осыпается иней; и что по всему Драгенхольду, по всему, как потом выяснилось, королевству, прокатилась тёплая волна — и вечные светильники вспыхнули заново, и у целителей в лазаретах ожили под руками угасшие заклинания, и тусклые жар-птицы в зверинце заорали дурными голосами и засветились, как три люстры, и где-то в горах, далеко-далеко, дрогнула и пошла рябью древняя Пелена.

А в чаше, в облаке золотого пламени, встала птица.

Молодая. Огромная. Немыслимая. Оперение — рассвет и расплавленное золото, хвост — комета, и глаза... глаза те же самые. Старые, добрые, всё на свете видевшие золотые глаза на новеньком, сияющем, юном фениксе.

Зал упал на колени. Весь. Король — первым, и по каменному лицу его величества катились слёзы, и он не думал их прятать.

А я не упала. Мне было некогда.

Я сидела на полу за возвышением, и у меня на коленях лежал маленький серый дракон, и он не дышал.

— Нет, — сказала я. — Нет-нет-нет. Даже не думай. Мирра, сумку!

Если вы спросите меня, как делать закрытый массаж сердца дракону размером с кошку, я вам теперь отвечу: двумя пальцами, в нижнюю треть грудины, сто нажатий в минуту, и плевать, что по нему не писано ни одного учебника, сердце — оно сердце и есть. Я качала, и дула в жёсткие ноздри, и снова качала, и ругалась — Адриан был прав, я всегда ругаюсь, когда мне страшно, а мне никогда в жизни не было так страшно, — я ругалась на него последними словами, на наглую, прожорливую, самовольную ящерицу, которая не смеет, слышишь, НЕ СМЕЕТ, я тебя не для того молоком отпаивала, у тебя приём не окончен, у тебя обед не съеден, у тебя мама, в конце концов, ты у мамы один такой бестолковый, дыши, ваше высочество, ДЫШИ...

На плечо мне легло крыло.

Золотое. Огромное. Тёплое, как июльский полдень.

Возрождённый феникс стоял надо мной — он сошёл с чаши, и весь зал смотрел, не дыша, — и голос его вошёл в мою голову уже не образами. Словами. Молодыми, звонкими и оглушительно самодовольными: