Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 36 – Алимран Абдинов

— Пришли позлорадствовать, дитя моё? — Он выглядел выспавшимся и почти умиротворённым. — Не похоже на вас.

— Пришла сказать одну вещь, магистр. Как лекарь лекарю, раз уж вы себя так называете. Нельзя вылечить пациента, убив в нём живое. Это не лечение. У этого есть другое название, и вы его знаете.

Он посмотрел на меня поверх пенсне — долго, внимательно, — и впервые за всё время в добрых глазах мелькнуло что-то похожее на трещину.

— Жена бы с вами согласилась, — сказал он наконец тихо. И, уже из кареты, обернулся: — Знаете, а ведь вы напрасно думаете, что вырвали сорняк. Я не корень, дитя моё. Я — ветвь. Тихое Небо — это небо. Оно везде, — он улыбнулся своей мягкой улыбкой, — куда ни посмотри.

Карета укатила. Настроение она мне, признаться, подпортила — но ненадолго, потому что дома меня ждал скандал: их сиятельство феникс и его высочество дракон делили мою оранжерею.

Эти двое возненавидели... нет, неправильно. Эти двое полюбили друг друга той особой любовью, какой любят друг друга два единственных в мире бессмертных подростка. Возрождённый феникс — юный, ослепительный и невыносимый — на второй же день перебрался из Огненного зала ко мне («Там скучно, там жрецы, а тут наливают бульон и происходит жизнь»), занял верх шкафа с перевязочным материалом и потребовал, чтобы к нему обращались полным титулом: Люминар, Третье Пламя Династии, Свет Короны и Утешение Правящего Дома.

— Длинно, — сказала я. — Король триста лет зовёт тебя Цыпой. Я, пожалуй, тоже.

«ЧТО?! Я — Третье Пламя!..»

«Цыпа», — с наслаждением подтвердил Пельмень со своей подушки. —«Цыпа-цыпа-цыпа».

«Молчать, ящерица-переросток! Тебя назвали в честь ЕДЫ!»

«Меня назвали в честь ЛЮБИМОЙ еды. Чувствуешь разницу, курица? Хотя откуда. У куриц вместо чувств — яйца всмятку».

«Я тебя высижу, недоразумение чешуйчатое!»

— ТИХО! — рявкнула я, и оба заткнулись. — В этом заведении режим. Кто нарушает режим — у того диета. Обоих касается.

Угроза диетой действовала на бессмертных безотказно. За неделю мы выработали устав: шкаф — фениксу, подушка — дракону, подоконник — нейтральные воды, бульон — по расписанию, взаимные оскорбления — не громче мысленного шёпота и не при пациентах. Пациенты, к слову, от такого соседства пришли в состояние перманентного восторга: очередь к «зверолекарю, у которой живут дракон и феникс» растянулась на месяц вперёд, и Финн уже прикидывал, не брать ли отдельную плату «за посмотреть».

А ещё Цыпа рассказал мне всё. Вечером, вдвоём, когда Пельмень усвистал на кухню инспектировать ужин, феникс слетел со шкафа, сел рядом на стол — тёплый, как печка, — и заговорил тихо, без обычного пафоса.

«Я почувствовал их за год до того, как начал гаснуть. Тихие укусы по ночам — сначала думал, старею... А когда понял — понял и другое: мне не отбиться. Их нельзя сжечь — они пьют сам замах. Нельзя показать — они приходят, когда все спят. И я стал искать — не воина, не мага. Того, кого они не увидят. Я смотрел сквозь грань — у нас, у огненных, это есть, последний дар... Я долго смотрел, лекарка. В вашем мире много умелых. Но мне нужен был умелый, который пойдёт. Не за наградой — награду я тогда пообещать не мог. Просто — пойдёт. И однажды я увидел женщину, которая после двух смен, под ливнем, в новых туфлях полезла под мусорный бак за драным котёнком».— Он повернул ко мне золотой глаз. —«Тот, кто идёт в грозу за котёнком, пойдёт и за миром. Это, если хочешь, весь мой расчёт. На дверь между мирами ушло почти всё, что во мне оставалось, — потому я и рухнул так быстро... Прости, что не спросил тебя. Умирающие невежливы».