Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 38 – Алимран Абдинов

Зал молчал. Потом где-то в задних рядах, среди смотрителей зверинца, кто-то начал хлопать — неуверенно, по-простецки, — и через три удара сердца хлопал, гремел, топал весь тронный зал, и король смеялся на троне во весь голос, утирая глаза:

— Нет, вы поглядите на неё! Ей предлагали полкоролевства — она просит хартию! Хартию, господа!

— Полкоролевства я и сама заработаю, ваше величество, — сказала я, когда стихло. — Вот увидите. А хартиюможете выдать только вы.

— Быть по сему! — Король грохнул ладонью по подлокотнику. — Хартию — составить, читать по всем площадям! Школе — содержание из казны, вдвое против прошенного, и не спорь со мной, женщина, я король или кто! И довесок от меня лично, раз уж ты такая бессребреница: дом. Тот, с оранжереей, где твоя школа, — в вечное владение, тебе и делу твоему. Всё! Разойдись!.. То есть — церемония окончена, Багль, как там у тебя по протоколу...

Вечером того же дня, когда отгремело, я поднялась в Огненный зал. Цыпа сидел в своей чаше — он теперь делил время между чашей и моим шкафом — и явно меня ждал.

— Слушай, — сказала я, забираясь на приступку. — Про дверь. Один раз до солнцестояния, да?

«Передумала?»— Он повернул голову, и в золотом глазу не было насмешки. Только внимание.

— Нет. Но у меня там остался должник. Точнее, я — должница... В общем, это сложные отношения. — Я вздохнула. — Скажи, вот эта твоя дверь... она обязательно должна быть большая? Или можно... маленькую? Совсем небольшую. Скажем... — я показала руками, — вот такую. Размером с кота.

Феникс моргнул. Потом в моей голове раздался звук, которого я от него ещё не слышала, — Цыпа хихикал.

«Размером с кота — осилю, — сказал он. — Диктуй приметы, лекарка. Сделаем в лучшем виде».

— Значит, так. Пиши. Кот. Чёрный с белой грудкой, наглый, левое ухо рваное. Отзывается на «Борщ» — в основном презрительным взглядом. Проживает под лестницей дома семь по Весенней улице, город Москва... это большой город, я покажу тебе через ту твою штуку с образами... Особые приметы: считает, что весь мир ему должен. Характер скверный.

«Принято, — торжественно сказал феникс. — В солнцестояние доставим. И, лекарка... одобряю. Наглых надо держать вместе — так за ними проще присматривать».

А предложение мне сделали через три дня, и сделали, разумеется, не так, как планировалось.

Планировалось — я узнала все подробности позже, от Лиама, который не мог не разболтать, — следующее: столичные грифоньи конюшни, закат, начищенный до зеркала Вихрь, и речь. Настоящая, писаная речь на восьми карточках, которую его светлость сочинял четыре вечера, дважды порвал и один раз, по свидетельству денщика, репетировал перед Вихрем, на что Вихрь смотрел «с большим сочувствием».

Я пришла на закате — меня заманили запиской «Вихрь странно держит крыло» (о, классика; я шла и улыбалась во весь рот). Конюшни были подметены до неприличия. Адриан стоял возле Вихря — парадный, бледный, решительный, как перед трибуналом, — и держал в руке стопку карточек.

— Василиса, — начал он голосом главнокомандующего. — Я должен сказать тебе нечто важное, и я... подготовился. — Он взглянул в первую карточку. — «С той минуты, как ты под дождём положила руку на клюв моего грифона...»

Вихрь, скосив золотой глаз, аккуратно, ювелирно вытянул шею — и сжевал карточки. Все восемь. Прямо из герцогской руки, одним неторопливым гурманским движением, глядя при этом мне в глаза с выражением глубочайшего морального удовлетворения.