Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 37 – Алимран Абдинов

— Ты извиняешься? — Я почесала его под клювом, и трёхсотлетнее Пламя Династии зажмурилось, как кот. — За то, что подарил мне... — я обвела рукой оранжерею, шкаф, подушку, окно, за которым Мирра гоняла по двору выздоравливающую Стрелу, а Адриан, приехавший с учений, спорил о чём-то с Финном, размахивая свёртком (в свёртке, я знала, был окорок — герцог теперь въезжал во двор не иначе как с данью для дракона), — за всё вот это? Знаешь, Цыпа... давай будем считать, что мы в расчёте.

«Не совсем», — сказал феникс. —«За тобой ещё желание. Королевское. Завтра, между прочим. Ты уже решила?»

Я не ответила. Я смотрела в окно, на двор, и внутри у меня было тихо-тихо — как в операционной за секунду до первого разреза.

Церемонию назначили в тронном зале, при полном дворе — король настоял: «Пусть все слышат. Королевское слово даётся громко». Трон, гербы, тысяча свечей; Цыпа в золотом великолепии на спинке трона, Пельмень у меня на плече («по протоколу дракону положено на плече, я узнавал»), и весь двор — от Изольды в фиалковом шёлке до смотрителей зверинца, которых я потребовала пустить, — в затаившем дыхание полукруге.

— Зверолекарь Василиса, — сказал король, и голос его наполнил зал до потолка. — Ты спасла Пламя Династии, а с ним — королевство. Моё слово было дано при свидетелях: любое желание. Корона слушает. Проси.

И стало очень тихо.

Я знала, о чём думает зал. О сундуках золота. О титуле. О землях. Я видела, как побелели пальцы Адриана на эфесе — он стоял в первом ряду, прямой, как клинок, и смотрел на меня, и вот он-то думал не о золоте. Мы говорили об этом накануне — точнее, молчали об этом весь вечер, пока он не выдержал первым.

«Феникс может открыть дверь домой, — сказал он тогда глухо, глядя в стену. — Я спрашивал у него. Один раз, до солнцестояния — потом грань окрепнет на годы. Василиса. Я хочу, чтобы ты знала: я не стану держать. Не буду давить, не буду смотреть вот так... как сейчас смотрю, прости... Если твой дом там — проси дверь. А если... — он сглотнул, — если останешься, то я всю жизнь, сколько её будет, стану учиться говорить тебе то, что чувствую. Без крыльев. Без приказов. Как получится. Получается у меня, сама знаешь, скверно, но я обучаемый, мне все так говорят...»

Я тогда не дала ему договорить. А сейчас, в тронном зале, я смотрела на него и проговаривала про себя — последний раз, для порядка, как проговаривают перед операцией анамнез, — всё, что осталось за той дверью. Москва. Съёмная однушка. Ипотека, до которой я так и не доросла. Клиника, где меня, наверное, уже уволили за прогулы. Денис — тьфу. Мама... мама умерла три года назад, и это единственное, что там по-настоящему болело. И кот Борщ под лестницей, который считал, что я ему должна.

А здесь у меня была школа с козами и герцогинями. Дракон-подросток и феникс-скандалист. Магда, Финн, Мирра, Лоран, ворчливый король и грифон, который кладёт голову мне на колени. Дело, которое до меня в этом мире не делал никто. И мужчина, который полез за меня под кинжал и на Совет, и который умеет сказать «я боюсь тебя потерять» только словами «это не обсуждается».

Дом — это не точка на карте, вот что я вам скажу. Дом — это где твои любимые.

— Ваше величество, — сказала я, и голос мой разнёсся по залу неожиданно ровно. — У меня одно желание, и оно... боюсь, оно вас разочарует. Мне не нужно золота — я, простите, и так неплохо зарабатываю, спросите у казначейства, я плачу налоги. Мне не нужен титул — «королевский зверолекарь» мне нравится больше герцогини, он честнее заработан. Я прошу другого. — Я развернула заготовленный свиток; Финн писал его под мою диктовку три вечера, высунув язык. — Я прошу Хартию зверолекарского дела. Королевский закон, по которому лечение зверей объявляется в этом королевстве искусством и ремеслом — вольным, почётным и подсудным только Короне. Чтобы школа моя стала Королевской школой навечно, с казённым содержанием, и чтобы двери её были открыты всякому, у кого есть руки и голова, — дворянину, простолюдину, мужчине, женщине, без различия. Чтобы ни одна гильдия, ни один храм, ни один магистрат отныне не смел запретить зверолекарю лечить, а больному зверю — быть вылеченным. И чтобы в каждом городе королевства, — я перевела дух, — рано или поздно, был свой зверолекарь. Вот моё желание, ваше величество. Всё.