Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 25 – Алимран Абдинов

Любую болезнь тело побеждает, пока в нём есть чем гореть. Единственное, что держало феникса, — та самая последняя лужица на дне. Погасить её своими руками, освящённой водичкой, с молитвами — и тварям в Чёрный полдень даже трудиться не придётся. Приходи и собирай пепел. Не возрождение — гарантия смерти, оформленная как спасение. И подписана она будет не Северином, нет. Жрецами. Мной, если я поведусь. Королём, если поведутся все.

— Это невероятно, магистр, — сказала я, поднимая на него сияющие (надеюсь) глаза. — Вы, возможно, спасли королевство. Оставите мне список? Хочу выверить всё до буквы — сами понимаете, ответственность.

— Разумеется, дитя моё, разумеется! — Он растрогался, кажется, до слёз. Мастер. Какой мастер пропадал.

Ночью над фолиантом собрался консилиум: я, Адриан, Пельмень и Финн, которого я подняла с постели, сунув ему в руки лупу.

— Финн. Ты у нас в прошлой жизни, до честного трудоустройства, каким промыслом жил? Только честно, амнистия давно объявлена.

Финн шмыгнул носом.

— Бумажным, тётенька Василиса, — сказал он с достоинством. — Прошения писал за неграмотных. Ну и... подправлял кое-что. По мелочи. Даты там, печати... Я завязал!

— Знаю, что завязал. Расчехляйся на одну ночь. Скажи мне как мастер мастеру: это писано в третьем веке?

Финн склонился над фолиантом. Понюхал. Поскрёб ногтем уголок. Посмотрел страницу на свет. Лизнул (я вздрогнула) краешек чернильного росчерка. Хмыкнул. Ещё раз посмотрел на свет — под другим углом.

— Не-а, — сказал он наконец с полной профессиональной уверенностью. — Пергамент — да, старый, настоящий, небось из архива пустой лист выдрали, там на задах цельные книги чистых листов гниют. А писано — свежее. Года не будет. Чернила орешковые, правильные, состаренные — уважаю, грамотная работа, — но связку-то он на рыбьем клею делал, а рыбий клей за триста лет знаете как стеклянеет? А тут пружинит. И вот тут, где буквица золочёная, — золото на современном грунте лежит, старые мастера так не грунтовали. Красивая работа, тётенька. Дорогая. Но новодел.

В оранжерее повисла тишина. Пельмень уважительно присвистнул — мысленно, но все почувствовали.

— Итак, — сказал Адриан ровным голосом, каким он, я подозреваю, командовал «залп». — Он сделал ход. Подделка, жрецы в восторге, обряд гашения за три дня до затмения. Если мы промолчим и не проведём обряд — жрецы и полдвора нас же обвинят, что мы уморили птицу, отвергнув спасение. Если проведём — птица мертва. Ловушка на обе двери.

— Значит, откроем третью, — сказала я. — Мы согласимся на обряд. Назначим его, объявим, подготовим — всё как он хочет. Пусть расслабится и считает дни. А в ночь перед обрядом возьмём его у гнезда — с ведром, с ключом, с руками в теневом шёлке. При короле и свидетелях. Обряд отменится сам собой — по причине ареста автора.

Адриан посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаешь, — сказал он, — Лиам как-то спросил меня, не страшно ли жениться на женщине, которая вскрывает мантикор. Я ему сказал: страшно не это.

— А что?

— Играть против неё в стратегии, — сказал герцог и впервые за вечер улыбнулся.

(Про «жениться» я, разумеется, расслышала. И он расслышал, что я расслышала. И мы оба сделали вид, что никто ничего не расслышал, потому что в комнате был Финн, дракон и поддельный фолиант, а для таких разговоров полагается обстановка получше. Но щёки у меня горели до утра, вот что я вам скажу.)