Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 22 – Алимран Абдинов

— Страшно, — просто сказал он. — Мне давно не было так страшно. Только не за птицу, прости мне это, и не за королевство, хотя за него положено. Мне страшно, что во всей этой истории самая заметная цель — женщина, которая суёт руки туда, куда боятся смотреть архимаги. И я не могу приставить к ней охрану, потому что она распугает охрану своими пациентами, и не могу запереть в башне, потому что она разберёт башню. Всё, что я могу, — идти рядом и подставлять руку под кинжал. Так что не ругайся на меня за царапины, Василиса.

Я смотрела на него. На грозного «грифоньего волка» с перевязанной моим подолом рукой, который только что сказал мне самое неуклюжее и самое честное «я боюсь тебя потерять» на два мира.

— Адриан.

— Что?

— Помолчи, пожалуйста, — сказала я. — Ты сейчас всё испортишь.

И поцеловала его сама.

...Он замер на полсекунды — как человек, у которого разом сгорели все планы кампании, — а потом его здоровая рука легла мне на затылок, бережно, будто я была из тонкого стекла, и стало совершенно неважно, что ступени холодные, что платье погибло, что за спиной башня, полная серой смерти. Пахло ночным парком, дымом фонаря и полынью. Где-то очень далеко, на самой границе слуха, тонко и мелодично прозвенело — будто где-то в вышине тронули струну.

«Наконец-то», — светским тоном сообщил Пельмень с перил. —«Я уж боялся, что раньше состарюсь. А я, между прочим, бессмертный. Кстати, если кому-то интересно мнениедракона: там, наверху, четыреста шестнадцать коконов. Я посчитал, пока некоторые целовались».

Отстраняясь, Адриан улыбался — по-настоящему, во все свои суровые скулы, — и я улыбалась, и даже подслушивающая нас башня, полная тварей, не могла с этим ничего поделать.

Следующие две недели я жила тройной жизнью, и не спрашивайте, когда я спала.

Жизнь первая, дневная и публичная: королевский зверолекарь Василиса открывала школу.

Идея выросла сама, из очереди. Ко мне записывались за две недели; я физически не успевала; а между тем половина «столичных» случаев была проста, как мычание, — их мог бы вести любой толковый человек, умеющий отличить наминку от перелома и знающий, что виверна нельзя кормить конфетами. Таких людей в этом мире не существовало — потому что их никто никогда не учил.

Значит, надо учить.

Король подписал хартию за один вечер — я подозреваю, во многом потому, что затея была отличной ширмой: пока «зверолекарка возится со своей школой», никому и в голову не придёт, что она возится с заговором. Под школу отдали пустующее крыло возле оранжереи; над входом, по личному настоянию его величества, высекли в камне девиз, который он подсмотрел на моей эльстерской вывеске и от которого пришёл в восторг:

«ДОРОГО, НО ОНИ ВЫЖИВАЮТ»

— Лучший девиз из всех, что я утверждал, — сказал король, любуясь. — Честный. Надо будет предложить казначейству.

Первый набор Королевской школы зверолечения составили: Финн (заместитель директора по всему, гроза поставщиков); Мирра (о ней чуть позже); Брок — седой ветеран грифоньей кавалерии, списанный по увечью, с руками нежными, как у повитухи, — его привёл Адриан со словами «он выхаживал грифонят, которых бросали матери»; и Тимо — юный жрец-огнехранитель, тот самый, что единственный из всей братии не проклинал мои журналы, а тайком их перерисовывал. Старший жрец отлучил его от служения за «переход к еретичке»; Тимо пришёл ко мне с узелком и красными глазами, и был зачислен на полное довольствие в тот же час.