Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 21 – Алимран Абдинов

Холод в этом зале стоял неживой — не зимний, а какой-то изнаночный: он не кусал кожу, он сосал тепло. Пельмень на моём плече сжался в тугую пружину, чешуя его встопорщилась.

«Уходим», — процедил он. —«Немедленно. Я могу сжечь здесь всё — и половину не дожгу, их слишком много, а королева в коконе — я не знаю, что она такое, я таких не видел. Если она проснётся сейчас...»

Договорить он не успел.

Снизу, с лестницы, донёсся скрип. Шаги. Неторопливые, спокойные шаги человека, который идёт по своему хозяйству. И свет — тёплый, масляный свет фонаря пополз по ступеням.

Адриан среагировал мгновенно: задул наш фонарь, сгрёб меня за плечи и вжал в нишу за грудой старых клеток. Сам встал впереди — я почувствовала, как беззвучно вышла из ножен сталь.

В зал вошёл человек с фонарём. Не Северин — моложе, шире, в сером плаще с капюшоном; в свободной руке — ведро, от которого шёл слабый разноцветный пар. Человек прошёл между рядами коконов привычным маршрутом и стал разливать из ведра по плошкам — и я увидела, что в ведре: свет. Жидкий, переливающийся свет, он плескался, как ртуть, и я вдруг с тошнотворной ясностью поняла, откуда он: тусклые жар-птицы, единороги, весь исподволь выдоенный зверинец... Вот куда уходил их огонь. На прикорм.

И тут Пельмень чихнул.

Не спрашивайте. Пыль, теневой шёлк, драконий нос — не знаю. Маленький дракон на моём плече чихнул, коротко и звонко, с крошечным зелёным снопом искр.

Человек с ведром обернулся. Секунду мы смотрели друг на друга через зал — я видела под капюшоном молодое, совершенно обычное лицо, белое от ужаса, — а потом он швырнул в нас ведром и кинулся к лестнице.

— Стоять! — Адриан рванул следом.

Дальше было очень быстро и очень бестолково: грохот клеток, ругань, звон стали о ступени, короткая возня на лестнице — и потом снизу хлопнула дверь. Когда мы скатились во двор, серый плащ уже растворился в парке: бегал сообщник, надо признать, отменно.

Зато на ступенях, под фонарём Адриана, блеснуло. Круглый жетон на порванном шнурке: серебряный диск, гладкий, без герба, без букв. Просто пустой диск. Небо без единой звезды.

— Тихое Небо, — сказала я.

— Он меня зацепил. — Адриан говорил досадливо, деловито, зажимая левое предплечье; между пальцев темнело. — Кинжал. Царапина.

— Царапина?! А ну сядь. Сядь, я сказала! Фонарь сюда. Финн бы сейчас пригодился, ну да ладно...

Я усадила его на ступени соколиной башни, разрезала рукав, промыла из фляги, — рана была и правда неглубокой, но длинной, — и, накладывая повязку из своего же оторванного подола (платье всё равно было погибшим после лазанья в окно), высказала его светлости всё, что думаю о людях, которые лезут вперёд на кинжал, «это не обсуждается», ага, конечно, а зашивать кто будет, Пушкин?..

— Кто такой Пушкин? — спросил Адриан.

— Поэт. Неважно. Не дёргай рукой.

— Ты ругаешься, когда боишься, — сказал он вдруг. Тихо и совершенно точно. — Заметил ещё при чуме. Чем страшнее тебе, тем сильнее ты ругаешься на других.

Я замерла с бинтом в руках. В парке шумели ночные деревья. Фонарь стоял на ступеньке между нами и светил снизу вверх, и от этого его суровое лицо было непривычно мягким.

— А тебе не страшно? — спросила я. — Там, наверху, сотни этих тварей. Через двадцать дней их выпустят на моего пациента. А ухаживает за ними милейший старичок, которого мы не можем даже арестовать.