Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 20 – Алимран Абдинов

«Ты посмотри-ка», — с одобрением заметил Пельмень. —«А твой самец умнее, чем выглядит. Впрочем, выглядит он как все двуногие, так что это несложно».

— Пельмень одобряет план, — перевела я.

— Передай, что я польщён, — без тени улыбки сказал Адриан. — Итак. Первое: круг посвящённых. Король, Теодор, Лиам — за этих троих я ручаюсь головой. Больше никто. Второе: гнездо. Твари летают к чаше каждую ночь — значит, можно проследить обратный путь. Третье...

— Третье, — сказала я, — я знаю, кто у нас умеет летать тихо, видеть в темноте и чуять пустоту за сто шагов.

Мы оба посмотрели на Пельменя.

«Я требую двойной паёк», — сказал единственный дракон по эту сторону Пелены. —«И бархатную подушку в полевых условиях. И чтобы меня перестали записывать виверном... ладно, виверном можно, но с припиской: „боевой"».

Три ночи подряд Пельмень уходил в дозор: висел горгульей на карнизах Огненной башни, провожал взглядом серых мотыльков — теперь, зная часы, мы видели их каждую ночь, по две, по три твари за ночь («Удвойте», — вспоминала я, и у меня холодело под рёбрами), — и возвращался под утро всё мрачнее.

На четвёртую ночь он вернулся не под утро, а через час, и не через окно, а сквозь форточку, с грохотом снеся горшок с геранью.

«Нашёл», — выдохнул он. —«Соколиная башня. Старая, заброшенная, в западном парке, — её закрыли лет двадцать назад, когда построили новую сокольню. Они летают туда, женщина. Все. И знаешь, что самое милое? Башня — впритык к архивному крылу. У них общая стена».

Соколиную башню мы пошли смотреть следующей же ночью — я, Адриан и Пельмень (Финна я, к его смертельной обиде, оставила «держать тыл», то есть спать). Башня торчала над западным парком чёрным гнилым зубом: окна заколочены, дверь на ржавой цепи, у двери — двадцатилетний бурьян.

Бурьян, как выяснилось при свете потайного фонаря, был примят. Аккуратной, регулярной тропкой. А ржавая цепь при ближайшем рассмотрении оказалась новенькой, старательно вымазанной ржавчиной, и висела на смазанном замке.

— Театр, — тихо сказал Адриан, разглядывая замок. — Декорация запустения. Ставлю годовое жалованье: ключ от этого замка лежит в архиве.

Внутрь мы попали через окно второго яруса — точнее, попал Пельмень, а потом долго и ядовито комментировал изнутри, пока Адриан подсаживал меня на карниз («Женщина, ты влезаешь в окно, как корова в лодку. Ниже лапу. Да не эту!»).

А потом комментарии кончились. Потому что мы поднялись на верхний ярус, под самый купол, где когда-то жили королевские соколы.

И увидели гнездо.

Весь пол бывшей сокольни — круглого зала шагов двадцать в поперечнике — был выстлан серым. Теневой шёлк: он лежал волнами, как грязная паутина, и слабо шевелился, хотя ветра не было. В шёлке, рядами, как соты, сидели коконы. Десятки. Сотни. Продолговатые, с ладонь, полупрозрачно-серые; внутри каждого что-то медленно, сыто ворочалось. Между рядами были расставлены плошки — лунный воск, оплывший, — а в центре зала, на возвышении из чёрного пепла, покоился кокон побольше. С хорошую тыкву. Он не ворочался. Он дышал — мерно, глубоко, и с каждым его вдохом по серому шёлку от края зала к центру пробегала волна, а слабое сияние в малых коконах чуть тускнело.

— Маточник, — прошептала я. — Господи. Она их доит. Королева собирает дань со всего выводка.