Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 23 – Алимран Абдинов

Плату я установила по эльстерскому принципу: богатые платят за всё, и платят втридорога. Бедные не платят ничего. Каждое утро перед школой выстраивались две очереди: справа — кареты с гербами, слева — горожане с козами, котами и певчими птицами в клетках. Кареты косились на коз. Козы жевали каретные кисти. Идиллия.

С Миррой всё выяснилось на десятый день, и выяснилось громко.

В разгар утреннего приёма двери школы распахнулись от удара, и на пороге воздвигся немолодой господин в дорожном платье, с лицом цвета спелой сливы и голосом, от которого попадали клетки с канарейками:

— ГДЕ ОНА?!

За его спиной маячили двое слуг и — я сразу приметила — большая дорожная клетка, наспех укрытая попоной, из-под которой слышалась какая-то очень нехорошая, бьющаяся возня.

Мирра за соседним столом стала белее своего фартука.

— Отец...

— Виконтесса Мирра Ольберг! — прогремел господин. — Три месяца! Три месяца моя дочь, по официальной версии, гостит у тётки в Приморье! И где я нахожу её милостью добрых людей?! В столице! В фартуке! По локоть в... в... что это на тебе?!

— Это козье, отец. Оно отстирывается.

— Она ещё и дерзит! Собирайся. Немедленно. Ты возвращаешься домой, и мы забудем этот позор, как страшный...

Клетка за его спиной издала жуткий сдавленный хрип и забилась.

Я уже шла туда — на такие звуки я иду раньше, чем успеваю подумать.

— Что у вас в клетке, виконт?

— Не ваше... — начал он и осёкся, потому что хрип стал захлёбывающимся. Слива на его лице сменилась мелом. — Кречет. Ловчий кречет, лучший в трёх графствах, вёз показать столичным знатокам... с утра бился, а теперь... Сокольничий остался в имении, я...

Я сдёрнула попону. В клетке, распластав крыло, бился белоснежный кречет; зоб его был раздут, клюв судорожно разевался, и с каждой попыткой вдоха птица слабела на глазах. Закупорка зоба, увидела я. Плотный ком — судя по всему, скормили цельную мороженую тушку, второпях, в дорогу, — и ком встал намертво, пережимая дыхание.

Минуты. У нас были минуты, и заняты были обе мои руки — я держала бьющуюся птицу.

— Мирра. Инструмент.

Она уже стояла рядом. Не спрашивая — какой: за десять дней она вызубрила укладку моей сумки лучше меня. Зонд с оливой. Масло. Корнцанг.

— Держу голову, — сказала я. — Крыло прими. Отец ваш пусть отойдёт и не дышит... Виконт! Отойти и не дышать — это медицинское назначение!

Дальше мы работали вдвоём, молча, четыре руки — как одна пара. Мирра фиксировала, подавала, промывала зонд — по учебнику, по моему учебнику, который она переписывала по ночам своим бисерным виконтесским почерком, — и когда злосчастный ком наконец подался, сдвинулся и птица судорожно, со всхлипом, задышала, — в школе было так тихо, что я слышала, как капает масло с зонда.

Кречет обмяк у меня в руках — живой, дышащий, оскорблённый до глубины души. Мирра, не дожидаясь команды, уже устраивала его в тёплый бокс, уже писала на табличке режим выпаивания — и руки у неё не дрожали. У её отца — дрожали.

— Она... — виконт Ольберг сглотнул. — Она всегда была... с птицами, с лошадьми, с детства, я думал — блажь, пройдёт... Виконтессе не пристало...

— Виконт, — сказала я, снимая перчатки. — Ваша дочь только что спасла лучшего кречета трёх графств. Через год она будет лучшим птичьим лекарем королевства — говорю вам как человек, который видел много рук. Вы, конечно, можете увезти её домой, выдать замуж и похоронить этот дар под вышиванием. А можете через год принимать у себя в имении королевского зверолекаря Мирру Ольберг, гордость рода, о которой пишет столичная хроника. Мода, знаете ли. — Я понизила голос до доверительного. — Сам его величество считает зверолечение благороднейшим из искусств.