Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 24 – Алимран Абдинов

(Его величество, проходивший в этот момент мимо школы с прогулки, был немедленно приобщён: «Ольберг! Твоя девчонка? Золотые руки! Горжусь такими подданными!» — король подмигнул мне из-за виконтского плеча совершенно по-мальчишески.)

Виконт Ольберг уехал в тот же день — один, оставив дочери содержание, слугу и наказ «писать матери дважды в неделю». Мирра проплакала полчаса в чулане с перевязочным материалом, вышла с сухими глазами и попросила разрешения остаться на ночное дежурство.

Жизнь вторая, ночная и тайная, шла своим чередом: Пельмень дежурил у Соколиной башни.

Сообщник в сером плаще больше не появлялся — после ночной стычки залёг. Зато через ночь, в глухой час, к башне приходил другой. Сутулый. В сюртуке. Он отпирал смазанный замок своим ключом, поднимался наверх, проводил там час — и Пельмень, распластавшийся на карнизе, видел через щель в ставне, как тихий добрый магистр Северин ходит между рядами коконов с ведром краденого света, как заботливо, по-хозяйски, доливает плошки, поправляет сбившийся теневой шёлк — точь-в-точь садовник в парнике. Один раз он остановился у большого кокона, положил ладонь на дышащую серую поверхность и что-то долго, ласково говорил — Пельмень не расслышал слов.

«Он с ней разговаривает, женщина», — доложил дракон, и его передёрнуло от загривка до хвоста. —«С королевой. Как ты — с пациентами».

Доказательство? Да. Для нас. А для суда — слово «боевого виверна», переведённое безродной зверолекаркой. Адриан был прав: нужно было брать с поличным, у гнезда, при свидетелях из большого круга — и мы готовили эту ловушку на предпоследнюю ночь перед затмением, когда Северин, по всей логике, придёт к гнезду в последний раз.

Логика — отличная штука. Жаль, что у противника она тоже была.

Первый ход Северин сделал изящно и почти любя. В один прекрасный вечер он явился ко мне в оранжерею сам — с извинениями, с коробочкой засахаренного имбиря («слышал, вы любите сладкое, дитя моё») и с толстым фолиантом в переплёте, от старости похожем на кору.

— Я рылся в дальних хранилищах, — сказал он, сияя добрыми глазами поверх пенсне, — и нашёл нечто, что, возможно, спасёт всех нас. «Уложение об огненном пресуществлении», список третьего века! Здесь описано пред-возрождение феникса, дитя моё! Оказывается, угасание перед перерождением — не смерть! Это кокон! И наши предки знали обряд, как помочь птице переродиться: в ночь наибольшей слабости пламя следует полностью погасить — священной водой, с молитвами, вот тут перечислены, — дабы «старая зола не мешала новой искре». Одна ночь тьмы — и наутро из остывшей чаши восстаёт обновлённый феникс! Я уже показал старшему жрецу — он в восхищении, он готов провести обряд...

Он говорил ещё долго — увлечённо, светло, с дрожью подлинной надежды в голосе, и это было лучшее актёрское исполнение, какое я видела в жизни. Я слушала, кивала, листала фолиант — пергамент, вязь, печати, всё чин по чину, — и внутри у меня работал холодный счётчик.

Погасить пламя полностью. На всю ночь. За чем? — за три дня до затмения, как я быстренько прикинула по «ночи наибольшей слабости» из его же таблиц.

Знаете, как это звучит для ветеринара? «У вашего пациента сильный жар. Рекомендуем на ночь заморозить пациента в леднике — жар гарантированно пройдёт». Жар пройдёт, ага. Вместе с пациентом.