Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 27 – Алимран Абдинов

Последним, что я увидела, когда меня выводили, был Финн — он стоял белый, со сжатыми кулаками, и смотрел на меня.

— Финн! — крикнула я через плечо. — Школа на тебе и Мирре! Приём не отменять! Стрелу барона перевязать в полдень!

Потому что — что бы ни горело — приём не отменяют. Это, если хотите, всё, что я знаю о жизни.

Дальнейшее я стану пересказывать коротко, потому что подробно — противно.

Меня поместили «под охранное содержание» в башню — не в подземелье, спасибо королю: его величество, говорят, при известии о моём аресте разнёс кулаком дубовый стол, но против единогласного Совета, доноса, вещественных улик и — главное — обезумевшего от «дракона в сердце дворца» двора не мог сделать ничего. Точнее, мог: он пришёл ко мне в башню в первый же вечер, сел на единственный табурет, долго молчал и сказал:

— Я тебе верю, девочка. Но я король. Королю верить нельзя — королю можно только знать. Дай мне что-нибудь, что можно знать.

— Дайте мне три дня и одну ночь у Соколиной башни в западном парке, ваше величество. С вами и десятком верных людей.

— Соколиная башня заперта двадцать лет.

— Вот именно, — сказала я. — Спросите у архива, у кого ключ.

Король ушёл, тяжело ступая, и по его спине я видела: услышал.

Пельменя держали этажом ниже — в клетке, обмотанной той же свинцовой сетью, под охраной жрецов. Мне выхлопотали — Адриан выхлопотал, наорав, по слухам, на весь Совет так, что тряслись гобелены, — право «ухода за животным-уликой» дважды в день. Я приходила, просовывала сквозь прутья миски, меняла воду и смотрела, как гаснет мой дракон: сеть пила его так же, как твари пили феникса, медленно, подло, по капле. Чешуя тускнела. Золотые глаза стали медными.

«Не реви», — сказал он мне на второй день еле слышно. —«Ты не ревёшь, когда лечишь. Значит, и сейчас не смей. Значит, лечи».

— Ты мой пациент, понял? — Я просунула руку сквозь прутья и положила ладонь на тусклый изумруд. — А пациентам умирать запрещено. Расписанием. Вон, на стенке висит.

«На стенке висит молитва об изгнании скверны».

— Значит, у жрецов такое расписание. Держись, принц. Три дня.

Адриан приходил каждый вечер — его пускали: попробовали бы не пустить. Он садился по ту сторону решётки, докладывал коротко, по-военному: Лиам с верными людьми скрытно стережёт Соколиную башню («туда никто не входил — он затаился, но твари летают каждую ночь, гнездо живо»); Лоран землю роет по своим каналам, обещал бумаги со дня на день; Теодор изучил подброшенные коконы и готов присягнуть, что им месяц от роду, а меня во дворце — сорок дней, и это уже что-то; Финн и Мирра держат школу, очередь с козами не уменьшилась ни на одного козла, горожане в мою виновность не верят и шумят.

— А двор?

— Двор верит в то, во что удобно, — сказал Адриан. — Суд назначен. Совет постановил... — он на мгновение сжал челюсти, — рассмотреть дело безотлагательно, «дабы очистить дворец от скверны до священного затмения». Заседание — утром Чёрного полудня.

Я сидела на койке и слушала, как в ушах у меня медленно, ледяно щёлкает мозаика.

Донос — за пять дней до затмения. Арест, дракон, скандал, весь дворец стоит на ушах, все верные люди — кто стережёт башню, кто роет бумаги, кто держит оборону в Совете. Суд — утром затмения. Все — король, стража, маги, жрецы, двор до последнего пажа — утром Чёрного полудня будут сидеть в судебной палате и смотреть на меня.