Книга Тысячи Осеней. Том 2, страница 67 – Мэн Сиши

— Убирая траву, вырывают ее с корнем, – откликнулся Лю Фан. – Все в один голос твердят, что седьмой господин Юйвэнь необыкновенно одарен. Государь опасается, что в его лице отпустит в горы тигра, что потом вернется отомстить.

Тем временем Юйвэнь Сун остановился и уставился на троих незнакомцев, не зная, как быть.

Баоюнь улыбнулся мальчику:

— Седьмой господин Юйвэнь, не советую вам убегать. Мы повинуемся приказу его величества: схватить вас, живым или мертвым. Если вы проявите послушание и вернетесь с нами, то избежите страданий.

Глядя с городской стены на эту сцену, Пулюжу Цзянь тихо вздохнул: неужели даже последний сын Юйвэнь Сяня обречен умереть?

Но едва эта грустная мысль промелькнула у него в голове, как он заметил чью-то стремительно приближающуюся тень. Увидев, что городские ворота заперты, человек подпрыгнул и взмыл вверх, легко, словно пух, подхваченный ветром. Стражники наверху и ахнуть не успели, а он уже перелетел через стену и мягко опустился за воротами.

Ногами он едва касался земли, точно ступал по облакам, одежды сияли чистотой, незапятнанной мирской пылью, – казалось, засиял просвет между тучами или подул свежий ветерок.

То был цингун, доведенный до немыслимого совершенства. Даже Лю Фан с Пулюжу Цзянем, опытные воины, застыли, чуть ли не разинув рты, а о простых солдатах и говорить нечего.

— Господа, вы меня знаете – все вы в свое время потерпели от меня поражение. Простите, что сей ничтожный даос заставил себя ждать.

Неожиданно – точно с неба свалился – перед тремя мастерами предстал Шэнь Цяо с Доу Янь на руках.

И в самом деле, по воле случая под стенами Чанъаня собрались старые знакомцы, и потому в лишних любезностях не было нужды – все и так помнили, кто есть кто. Янь Шоу стараниями Шэнь Цяо лишился руки, и при виде даоса лютая ненависть вновь разгорелась в его душе, он готов был поквитаться с ним прямо на месте. А вот Чэнь Гун, напротив, растянул губы в улыбке:

— Давно не виделись, монах Шэнь, с самого Жоцяна. Надеюсь, вы в добром здравии?

Но Шэнь Цяо, похоже, не собирался с ним беседовать: он не удостоил Чэнь Гуна даже ничего не значащего ответа.

Прежний Чэнь Гун отличался крайне болезненным самолюбием: стоило ему почувствовать пренебрежение, как он чуть не лопался от злости и, не размениваясь на слова, тут же лез в драку. Но времена изменились, а вместе с ними переменился и Чэнь Гун: сделался знатным вельможей, стал лучше разбираться в людях, и под стать новому положению изменился и его образ мысли. Теперь холодность Шэнь Цяо ничуть его не задела. С доброжелательным видом Чэнь Гун принялся мягко уговаривать даоса:

— Монах Шэнь, много лет буддизм и даосизм были под запретом в Северной Чжоу. Но, взойдя на престол, новый государь снял этот запрет. Понимаете ли вы, что сие означает?

Шэнь Цяо помнил Чэнь Гуна безграмотным пареньком, который жил в заброшенном храме и почитал лепешку с ослятиной за величайшую драгоценность, – а теперь он рассуждал о запрете буддизма и даосизма и политике императора. Пожалуй, мачеха, выставившая его из дому, и подумать не могла, что ее пасынок взлетит так высоко. Сравнивая себя и Чэнь Гуна, Шэнь Цяо не мог не дивиться случайностям, что определяют судьбу. Как непредсказуема жизнь, особенно в смутные времена! Любой, кто, подобно Чэнь Гуну, наделен отвагой и хитростью и готов отринуть всякую добродетель, может вознестись и стать образцом для подражания.