Книга Тысячи Осеней. Том 2, страница 280 – Мэн Сиши

В усадьбу они вернулись уже под вечер. Во дворе их встретил щипавший траву олененок. Мысли даоса все еще немного путались, да и вел он себя не так сдержанно, как обычно, – во всех его поступках сейчас проскальзывало какое-то ребячество. Вот и теперь, завидев олененка, он подошел к нему, обнял за шею и прошептал:

— Давай сменим тебе имя, хочешь?

Янь Уши поманил олененка к себе:

— А-Цяо, иди сюда.

Шэнь Цяо не успел даже сообразить, кого именно зовут, а олененок уже высвободился из его объятий и весело поскакал к хозяину.

Кипя от гнева, даос прислонился к колонне и потер виски. «И стоило переживать за такого человека? – подумал он. – Это и вправду было лишним».

Остаток вечера он не запомнил – ни как вернулся в опочивальню, ни как уснул. Все сгинуло в плену царства грез – подернулось неясной дымкой, словно скрылось за тонким пологом, и стало зыбким и неуловимым, точно отражение цветов в зеркале или луны в озерной глади.

Проснувшись после долгого сна, Шэнь Цяо чувствовал себя так, словно провел в постели целый год: голова посвежела, вернулись бодрость и силы.

Умывшись и приведя себя в порядок, он кликнул служанку узнать, который час.

— Вы проспали весь прошлый день и нынешнюю ночь, – доложила она. – Сейчас раннее утро, час кролика. Надо думать, битва хозяина с Хулугу на пике Полушага уже началась.

Шэнь Цяо удивился до глубины души: он поверить не мог, что прошло столько времени. Впрочем, поразмыслив, он понял, что всему виной, похоже, очередная выходка Янь Уши – видимо, когда он, опьяневший, провалился в забытье, глава Янь прожал ему точку сна.

Даосу стало не до разговоров – он не мог терять ни мгновения. Схватив Скорбь гор и рек, он молнией помчался к пику Полушага.

На пике Полушага все было по-прежнему.

Столетиями он непоколебимо высился над окрестностями: чередовались династии, империи переживали взлеты и падения, но волнения, сотрясавшие мир людей, обходили его стороной.

Накануне прошел дождь, солнце по-прежнему пряталось за тучами, от реки к вершинам гор поднимался туман, окутывая струящейся белесой дымкой стоявший напротив пик Сожалений. Стороннему наблюдателю он показался бы обителью бессмертных – но тех, кто собрался на нем сегодня, такие мысли не посещали, да и не до любования видами им было.

Пик Сожалений был обрывистым и неприступным, а из-за дождей, ливших несколько дней подряд, горные тропы стали скользкими и опасными. Простые люди, стоя у подножия, замирали в ужасе от одного только взгляда вверх, а о восхождении и говорить было нечего! Казалось, подняться на вершину – все равно что пройти по тонкому льду; даже людям, искушенным в боевых искусствах и обладавшим преимуществом в виде цингуна и хороших запасов внутренней силы, приходилось ступать куда медленнее обычного.

Впрочем, сегодня у пика Сожалений царило небывалое оживление.

Обыкновенно по крутым горным тропкам взбирались лишь редкие лесорубы да поэты, но этим утром наверх непрерывной чередой устремились увешанные оружием – что называется, с дао в руке, с цзянем на поясе – вольные люди цзянху. Над узкой стезей, проложенной за долгие годы случайными путниками, не трудились ничьи руки – попадались на ней и вовсе нехоженые участки: кое-где высились отвесные скалы, острые как меч, гладкие сверху донизу, такие, что и не обойти, и не вскарабкаться. Конечно, у тех, кто в совершенстве освоил цингун, получалось продолжить путь, однако бойцам заурядным оставалось лишь остановиться, смирившись с препятствиями, да удрученно вздыхать, задирая голову.