Книга Недосказанное слово, страница 52 – Евгений Сухов

— Вечером, — промолвила Елена Витальевна.

— Вечером — это во сколько? — вопросительно глянул на нее Иван Федорович.

— После шести, очевидно, — получил он исчерпывающий ответ.

— Вы позволите, я зайду к вам часиков в семь? — просительно произнес следователь.

Однако просительный тон происходил отнюдь не от стеснительности или нерешительности — в служебных делах подобные качества Ивану Федоровичу Воловцову были совершенно несвойственны. Просительный тон являлся частью продуманной тактики: следователь не желал с первых же минут настраивать против себя ни супругу Аркадия Ильича, ни его сына Колю.

Он прекрасно понимал, что с возвращением Аркадия Горского Елена Витальевна непременно расскажет мужу о его визите, равно как и о вопросах, заданных ей и мальчику. Излишняя строгость, сухая официальность могли лишь укрепить у допрашиваемых ощущение, что они находятся под подозрением, — а это в планы Воловцова никак не входило.

Напротив, ему было важно, чтобы происходящее представлялось им чем-то почти формальным — обычной служебной обязанностью следователя, вовсе не стремящегося уличить их во лжи или, тем более, заподозрить в причастности к преступлению, которого они, разумеется, не совершали…

— Заходите, — безразлично пожала плечами Елена Горская. Неудовольствия на ее лице судебный следователь Воловцов не заприметил.

— Благодарю вас. — Иван Федорович откланялся и покинул квартиру Горских.

Уходил Воловцов от Горских в состоянии немалого недоумения. Расхождения между показаниями, данными Еленой Горской прежде судебному следователю Черенкову и теперь ему, не давали ему покоя. Что это — простая забывчивость или же некая попытка выгородить мужа?

Но ведь у Аркадия Ильича на время нападения на Матрену Кулебякину имелось алиби, только что подтвержденное его сыном. Стало быть, и причины для намеренной неправды у Елены Витальевны, по всему выходило, не существовало.

Невольно припомнился один давний случай. Тогда, в деле об ограблении лабаза, некая Домнина Поликарповна сначала показывала, что грабителей было двое: один — высокий, чернявый, лет под тридцать, в сапогах гармошкой; другой — пузатый, словно самовар, в поддевке, с пышной кудрявой бородой «на два раствора», какую нередко носят купцы гильдейские. Говорила она уверенно, глядя прямо в глаза следователю, — и не доверять ей, казалось, не имелось ни малейших оснований.

Однако впоследствии ее показания переменились самым решительным образом. По ее новой версии, лабаз ограбили уже трое: никакого высокого чернявого и никакого пузатого купца среди них не оказалось и в помине. Вместо них появились парень лет восемнадцати с едва пробивающимися усиками, седоватый мужик средних лет в коричневых чоботах да согбенный старик с седой бородой чуть ли не до пояса. И говорила она это с той же прежней уверенностью, с той же убежденностью, каковая была ранее.

А затем и вовсе отреклась от прежних слов: заявила, что ничего не видела и не знает, кто ограбил лабаз, поскольку находилась от него, дескать, чуть ли не в полуверсте.

И такое случалось в следственной практике нередко.

Иван Федорович невольно поморщился. Свидетельские показания, в особенности исходившие от натур впечатлительных и легко поддающихся влиянию, он привык воспринимать с осторожностью: слишком часто за внешней уверенностью скрывалась самая обыкновенная ненадежность.