Книга Недосказанное слово, страница 46 – Евгений Сухов

В записке она умоляла Фердинанда Раструбо-Скорицкого вернуть переданные ему процентные бумаги, принадлежащие ее мужу.

И в этот момент даже тишина следственного кабинета словно изменилась: стала плотнее, глубже, настороженнее — будто само время на мгновение задержало дыхание.

«Иначе Павел все поймет, — писала в записке Варвара Апраксина-Вердеревская, — и наша с вами связь станет ему известна. Не обрекайте меня на вечные и нестерпимые муки, молю вас.

Всегда ваша…»

Обнаруженная записка произвела ощутимый эффект: до того времени ни следствию, ни суду она известна не была. Сам факт ее существования придавал делу иное, более сложное очертание, словно прежняя, казавшаяся цельной конструкция преступления дала едва заметную трещину.

Фердинанд Раструбо-Скорицкий, разумеется, ценных бумаг своей замужней любовнице возвращать и не собирался. Не для того затевалась эта изящно выстроенная комбинация, чтобы, однажды удержав добычу в руках, добровольно с ней расстаться.

Именно эта записка позволяла поставить вопрос о новом рассмотрении дела, а в перспективе — и о пересмотре приговора, уже значительно ужесточившего меру наказания для неоднократно преступившего закон мошенника. По «Уложению о наказаниях уголовных и исправительных» обман как средство совершения преступления карался строго — особенно тогда, когда он был доказан. А найденный Воловцовым документ становился как раз таким доказательством: простым и, казалось, неоспоримым.

Осмотр места преступления, помимо прочего, был для Ивана Федоровича необходим еще и потому, что позволял заново восстановить картину событий — не по сухим бумагам, а «вживую», на месте, где все произошло. Ему предстояло неторопливо пройтись по комнатам, задерживая взгляд на деталях: на расположении мебели, на следах прежнего обыска, на пустотах, которые могли что-то скрывать.

При необходимости можно будет задать вопросы госпоже Свирской — не столько из формальной обязанности, сколько из стремления уловить ту самую неуловимую связующую нить, которая иногда проявляется лишь в присутствии места и человека, с ним связанного.

* * *

Генриетта Павловна выглядела заметно удивленной визитом судебного следователя по особо важным делам, коллежского советника Воловцова. Тем не менее она приняла его с той безукоризненной вежливостью, которая была у нее почти рефлекторной: пригласила пройти в дом, усадила в удобное кресло и велела новой горничной Дуне приготовить чай.

— Гость в дом — радость в дом, — произнесла она с легкой, чуть натянутой улыбкой.

Происходящее не вязалось с ее внутренним спокойствием, но внешне она держалась безупречно: воспитание, дворянские манеры, привычка к тому, что даже неприятности следует принимать с достоинством.

Иван Федорович чай не отклонил — не из желания, а из простого расчета. Отказ придал бы визиту излишнюю сухость, превратил бы его в казенный допрос еще до того, как прозвучал бы первый вопрос. А он этого никак не желал. Да и, как человек, принадлежащий обществу, он понимал: с пожилыми дамами следует вести деликатную беседу, оставаясь при этом предельно терпеливым.

Поэтому он спокойно принял предложенное угощение и позволил паузе немного затянуться — ровно настолько, чтобы разговор мог начаться не как допрос, а как доверительная беседа, в которой у собеседника остается иллюзия добровольности.