Книга Недосказанное слово, страница 45 – Евгений Сухов

— Да, — немного подумав, верно, припоминая события того дня, ответил фельдшер Ивантеев. — Тяжелое ранение в область шеи при большой потере крови. К сожалению, до больницы не довезли, умерла.

— Она ведь вам успела что-то сказать перед смертью, верно? — Иван Федорович внимательно посмотрел на фельдшера в ожидании ответа.

— Все так и было, — в знак согласия кивнул Филимон Игнатьевич. — Я и полиции об этом сообщил.

— Раненая назвала фамилию убийцы? — осторожно спросил судебный следователь по особо важным делам.

— Нет, — твердо ответил Ивантеев. — Никакой фамилии она не называла. Лишь успела выговорить три буквы: «Жил…» — и, не договорив, увы, испустила дух. — Фельдшер чуть помолчал, словно вновь увидел почившую в ту самую минуту, а потом продолжил: — Фамилия это была или случайный обрывок слова — сказать не берусь. И еще… — Он задумчиво нахмурился. — У меня тогда создалось впечатление, что это «жил» — начало какого-то более длинного слова. А может, второго слова. А первое… она произнесла еще тише, так, что его я не разобрал и потому наклонился ближе, чтобы расслышать его, но она успела сказать только это: «Жил…»

Фельдшер Ивантеев замолчал и выжидательно посмотрел на Воловцова, ожидая нового вопроса, но тот лишь коротко поблагодарил его — по-деловому, как человек, не привыкший тратить время впустую. И тотчас ушел, действительно не задержав Ивантеева ни на минуту дольше обещанного.

Оказавшись на улице, в сыром вечернем воздухе, Воловцов шел медленно, не замечая ни редких фонарей, ни прохожих. В голове у него, словно заноза, засело это короткое, обрубленное слово: «Жил…»

Теперь он был почти уверен: Таврион Жилинский к смерти Моти Кулебякиной и поджогу квартиры Свирской непричастен.

Но тогда возникает вопрос — кто именно совершил злодейства?

Впервые за весь день этот вопрос прозвучал в его сознании не как профессиональная задача, а как настоящая темная загадка.

С чего обычно начинается следственное дело? С осмотра места преступления. Конечно, по прошествии более чем полугода с момента преступления надеяться обнаружить что-то новое, ранее незамеченное, — почти из области фантазии. И все же в практике Ивана Федоровича Воловцова, еще тогда — простого судебного следователя при Рязанском окружном суде, однажды произошел случай, заставивший его усомниться даже в этой, казалось бы, незыблемой очевидности.

Дело касалось мошенника Фердинанда Раструбо-Скорицкого, обвиненного в краже процентных бумаг, и его сообщницы Гертруды Шляйнен, промышлявшей к тому же незаконными абортами. Оба уже были осуждены, когда Ивану Федоровичу неожиданно пришлось вновь вернуться к месту, где некогда проводился обыск. Речь шла о платяном шкафе в квартире Раструбо-Скорицкого — том самом, где почти пять месяцев назад, среди белья, между кальсонами и исподними рубахами, и были обнаружены похищенные ценные бумаги.

Иван Воловцов осматривал шкаф тщательно, но без прежнего усердия — скорее по привычке, нежели в надежде обнаружить что-то новое. Полки, вешалки с одеждой, темные углы — все было уже знакомо до последней складки, до последнего изгиба ткани, не обещавшего никаких откровений.

Он уже было собирался закрыть дверцу, как вдруг, сам не вполне понимая зачем, задержал руку в боковом кармане новых, тогда еще модных брюк со стрелками. Карман оказался пустым — вернее, почти пустым. Пальцы нащупали лишь сложенную, плотно зажатую в глубине бумагу. Он медленно развернул ее. Это была записка. Почерк сразу насторожил — неровный, рваный, тревожный, будто письмо писалось в спешке и страхе. Внизу стояла подпись: «Варвара Апраксина-Вердеревская».