Книга Жена, которой не было в документах, страница 48 – Виолетта Весна

Аркадий Норин действительно не умел жалеть так, как от него, возможно, ждала Таисия.

Он не говорил: «Какой ужас».

Не качал головой с сочувствием.

Не обещал, что мерзавцы обязательно будут наказаны, а справедливость победит, потому что иначе мир устроен неправильно.

Мир, по выражению Норина, был устроен не неправильно и не правильно.

Он был устроен документально.

— Повторите еще раз с самого начала, — сказал он, когда Таисия на следующий день снова пришла в его кабинет.

— Но теперь не как жена. Как свидетель.

Таисия сидела напротив него с чашкой остывшего кофе в руках. Пить она не могла, но держала чашку, потому что рукам нужно было хоть за что-то держаться.

На столе перед Нориным лежали распечатки: соглашение Гордея, копии старых документов, выписки, фотографии мастерской, лист с бабушкиными пометками, протокол первичного осмотра флешки.

Флешку саму Норин оставил у себя в сейфе.

— Как свидетель? — переспросила Таисия.

— Да.

— А если я не помню точные даты?

— Тогда говорите «примерно». Не придумывайте точность там, где ее нет. Суд не любит художественную уверенность.

— Я не собираюсь врать.

— Хорошее начало.

Но люди часто врут не потому, что плохие.

А потому что им больно, и они хотят, чтобы боль выглядела убедительнее фактов. Нам этого не нужно.

Таисия посмотрела на него.

— Вы всегда так говорите с женщинами, которых вчера пытались вычеркнуть из жизни?

Норин снял очки и спокойно протер стекла салфеткой.

— С теми, кто хочет выжить после этого вычеркивания, — да.

Она хотела обидеться.

Не смогла.

Потому что в его жесткости не было равнодушия. Скорее, аккуратность хирурга, который не гладит пациента по голове перед разрезом, потому что держит в руках скальпель.

— Хорошо, — сказала она.

— Сначала?

— Сначала. Как мастерская оказалась в первом проекте Гордея Вереснева?

Таисия опустила взгляд на фотографию.

Старый двор мастерской был снят ранней осенью. Кирпичная стена, вьюн на ржавой трубе, два выбитых окна, деревянная дверь с облезлой зеленой краской. На снимке все выглядело почти убого, но Таисия помнила не убогость.

Помнила свет.

Тот самый свет, который падал во двор после обеда, золотился на кирпиче и превращал даже трещины в линии будущего.

— После смерти бабушки мастерская досталась мне, — начала она.

— Формально это был нежилой объект с участком. Старый, проблемный, с долгами, с неясной перспективой. Мама хотела, чтобы я продала все как можно быстрее.

Гордей тогда только начинал.

У него уже была небольшая компания, несколько ремонтных подрядов, один неудачный объект и много уверенности.

— Денег?

— Почти нет.

— Долги?

— Да. Не катастрофические, но для него тогда большие.

Он должен был подрядчикам, банку, частному кредитору. Первый крупный проект сорвался, потому что собственник участка передумал.

Гордей делал вид, что держится, но я видела: он почти сломан.

— И вы предложили мастерскую?

Таисия покачала головой.

— Нет. Сначала я предложила идею. Я привела его туда.

Он стоял во дворе, смотрел на стены и сказал, что это никому не нужно. Что банк не даст денег под развалины. Что нормальные люди строят новое, а не спасают старое.

— А вы?

— А я видела не развалины.

Норин что-то записал.

— Что именно вы сделали?

Таисия помолчала, собирая воспоминания не как боль, а как последовательность.