Книга Агентство неслыханной щедрости, страница 78 – Анна Ротш

Он не стал помогать ей оправиться. Он просто отступил на шаг и опустился перед ней на землю. Прямо на переплетение корней, похожих на окаменевшие вены, и сухую, колкую хвою. Она, не в силах стоять, скользнула вдоль шершавой, облупленной коры и села напротив — на валежник. В темноте его лицо было лишь бледным, размытым пятном, но она всем существом чувствовала тяжесть его взгляда — взгляда, который, казалось, видел сквозь мрак и читал её сокровенные, самые потаённые мысли, выворачивая душу наизнанку.

Внутри Ноктифера бушевал ядовитый и колючий монолог, который он не смел озвучить.

«Ты никогда не говоришь моего имени. Никогда. Ты зовёшь меня «Ваша светлость». Или «Ваше Высочество». Или… вообще ничего. Молчишь. А на «ты»… на «ты» перейти — это словно пропасть перепрыгнуть. Неприлично. Невозможно. А ему… первому встречному…»

Некрия молча смотрела на его едва различимый насупившийся образ. И в этой кромешной тьме, словно надсмехаясь над ней, ветви в вышине едва заметно заколыхались от несуществующего ветра, впуская тем самым тусклый, болезненный свет, от которого хотелось зажмуриться.

«Я… я даже подумать не мог о таком. Представить, чтобы из моего рта это прозвучало. Это было бы… кощунством. Воровством! Посягательством на то, что… А он… он сказал это так легко!.. И ты… ты позволила?.. Позволила ему.»

Он не просто злился. Он был осквернён в самой глубине своей уязвимой и незрелой гордости. Его дыхание стало прерывистым.

И тогда он заговорил вслух. Его голос, низкий и хриплый, прозвучал как воплощение того, о чём он только что думал:

— … Как будто имеет право.

Он поднял голову, и в скупом, случайном просвете между ветвями, подобном щели в склепе, она увидела его глаза — широко открытые, горящие болезненным, почти религиозным фанатизмом.

— Никто не может так тебя называть, — прошептал он с горечью, от которой сжалось её сердце. — Никто. Даже я.

Он запустил руку в волосы, схватился за них, будто желая вырвать с корнем назойливую мысль, и тут же выпустил.

— Никто не может к тебе прикасаться. Как выяснилось… — его голос стал ледяным, — даже я.

Правда, которую он так тщетно отталкивал, наконец колом вбилась ему в горло — не смог прикоснуться к ней правильно; не смог назвать её правильно. Он был лишён даже этих воображаемых прав — прав, которые, как ему казалось, должны были принадлежать ему по умолчанию, по рождению, по крови.

Гнев его теперь был направлен не только на неё и на Унсина, но и на самого себя. На свою неспособность быть тем, кем, как он чувствовал, он должен быть. На свою мучительную, невыносимую, всепоглощающую собственность, которая не знала, как себя проявить, кроме как через ярость и запрет.

— Почему молчишь? — его шёпот прозвучал уже без прежней обиды. В нём зазвучала новая нота — холодная, опасная в своей хищной отстранённости. — Тебе нечего сказать? Или ты боишься, что твои слова окажутся такими же фальшивыми, как та улыбка, что ты ему подарила?

Он потянулся к ней. Медленно, величаво, словно из самой тьмы поднималась его тень, поглощая и без того скудный свет.

— Я думал, — продолжил он вкрадчиво. — Я складывал кусочки. Все эти дни. Твои взгляды, движения…

Он наклонился к ней. Его ледяной лоб коснулся её пылающего.

— Ты не служанка. И не фрейлина. Ты… что-то другое.