Книга Агентство неслыханной щедрости, страница 81 – Анна Ротш

Она не запомнила, когда именно оказалась снизу. Однако чувствовала, что его толчки стали грубыми, отчаянными. Под её бёдрами и спиной захрустели еловые ветки и заскользила сырая, липкая хвоя. Она попыталась замедлиться, смягчить этот натиск, уперевшись ладонями в его грудь, но он, потеряв остатки контроля, захватил её запястья и прижал с силой к земле по сторонам от её головы, всё сильнее пьянея от её сдавленных стонов и от её покорности.

Не контролируя тело, одной рукой, высвободив запястье, она вцепилась ему в мокрые от пота волосы у виска. Другой, дрожащей уже не от страха, а от нахлынувшего, опьяняющего безумия, она нашла основание одного из рогов — шершавое, твёрдое, живое. Он вздрогнул всем телом, замер на миг в движении. Некрия же в момент вновь оказалась сверху.

Она сжала рог в кулаке, обхватила свободной рукой другой. Опираясь на них, она плавно, с невероятным сладострастием приподнялась, чувствуя, как член выскальзывает, оставляя мучительную пустоту, а затем снова, медленно, невыносимо медленно, опустилась на него, приняв в себя всю его длину, до самого предела.

Он закинул голову назад. Обнажил бьющееся горло. И издал сдавленный стон, потеряв заданный им же ритм и позволив ей вести. Теперь его руки сжали её бёдра не для того, чтобы контролировать, а чтобы чувствовать; пальцы впились в неё, помогая ей в этом движении, следуя за каждым её вздохом, каждым содроганием, что пробегало по её телу.

Ноктифер кончил первым, не выдержав этого двойного натиска — её медленных, глубоких движений и собственного неконтролируемого напряжения. С тихим, срывающимся криком, смешанным с рычанием, он вжался лицом в её шею. Его губы судорожно шевелились у неё на плече, но слов не было, был только горячий, прерывистый выдох. Было только дыхание, постепенно успокаивающееся, выравнивающееся, и стук в ушах. Она ещё сидела на нём, чувствуя внутри пульсацию его члена и разлитую теплоту, когда его последний, затихающий крик, породил в гробовой тишине леса другой, чужой звук — быстрые, неуклюжие шаги, треск ломаемых веток и слепящий луч фонаря, режущий темноту.

Свет ударил им в лица, ослепляя и выставляя напоказ всё: её обнажённые, перемазанные землёй бёдра, его руки, всё ещё впившиеся в екожу, её разорванное платье, его растрёпанную одежду. Некрия в ужасе зажмурилась и прижалась лбом к его груди, пряча лицо, и желая провалиться сквозь землю. Ноктифер же резко обернулся за плечо, инстинктивно прикрывая её своим телом.

В просвете между мёртвыми стволами замер один из слуг — старик с обветренным, как кора, лицом, седой щетиной на впалых щеках и топором за потёртым поясом. Его глаза, маленькие и круглые от немого ужаса и неподдельного, леденящего испуга, прилипли к обнажённым фигурам его господина и… чему-то более хрупкому.

— Св… Светлость… я… услышал… крик… подумал, беда… — затараторил он, пытаясь отвести взгляд в сторону, вверх, вниз — и не находя, куда его деть, куда спрятать от увиденного кощунства.

Ноктифер ощерился, его лицо, секунду назад расслабленное, исказилось чистейшей яростью. Его голос прозвучал низко, подчёркнуто тихо, но с такой силой, что перекрыл все шорохи леса:

— Продолжишь пялиться — вырву глаза.

— В-виновен! Тысячу раз виновен! Не видел я ничего, ослеп я! — слуга затрясся всем телом, повалился в поклоне лицом в грязь, потом вскочил, как ошпаренный, и, спотыкаясь, бросился бежать вглубь чащобы, оставив фонарь валяться на земле. Его луч, тускнея, беспомощно бил в ближайший ствол, освещая узор коры, будто немой свидетель.