Книга Глаза нефритового дракона, страница 132 – Анна Боронина

— Я думала, ты не можешь проявиться, пока я не нарисую глаза, – заворожённо прошептала Лина, чувствуя знакомое головокружение.

— До конца не могу, – подтвердил Шень, лаская её щеку пальцем, – пока только ты можешь видеть и ощущать мои прикосновения.

— Лин На, что ты замерла? Ты в порядке?

От голоса То Лао Лина вздрогнула и едва не выронила кисть, которую так и сжимала в руке. А Шень неожиданно усмехнулся, и его руки легли ей на талию, разворачивая лицом к То Лао и прижимая спиной к себе, и слова Лины застряли в горле.

— Лин На? – То Лао подошёл ближе к лесам, глядя на неё снизу вверх.

Шеня он, судя по всему, не видел.

— Я в п-порядке, – пробормотала Лина, стараясь игнорировать то, как руки Шеня скользят по её телу, а прохладное дыхание щекочет кожу шеи.

— Увидимся, Лин-Лин, – прошептал он многообещающе, коснувшись её щеки поцелуем, и исчез.

Лина поёжилась и уже более осознанно посмотрела вниз на То Лао.

— Я просто… – Она оглянулась на фреску, собираясь сообщить То Лао, что случайно нарисовала линию, и оценить, сколько ей придётся исправлять, и с изумлением увидела, что никакой линии нет.

— Если тебе нужен перерыв, отдохни. – То Лао смотрел на неё непривычно заботливо. – Совсем скоро тебе предстоит нарисовать глаза. Тебе понадобятся силы.

Лина кивнула, потому что чувствовала, как привычно после контакта с драконом кружится голова. Поспешила отложить кисточку и спуститься с лесов, отмечая, что палец, которым она вытерла лицо Шеня, испачкан в краске. В той самой, которой она так неосторожно провела по фреске.

В начале февраля ей стало лучше, Виктор больше не писал и не звонил. Его портрет Лина заложила в одну из книг по каллиграфии, которой понемногу занималась самостоятельно. Медитативно писать иероглифы ей нравилось, к тому же ею двигали профессиональное желание научиться новому и внутреннее упрямство, с которым она пыталась избавиться от воспоминаний о совместных уроках с Хуо-Виктором.

Она уже почти не вздрагивала, когда кто-то из коллег окликал её на китайском, перестала ждать Хуо в зале с фреской, а то, что сердце предательски сжималось, стоило заметить на улицах Пекина одетого полностью в чёрное высокого мужчину, так это должно было пройти.

Лина сжимала зубы и продолжала работать. К февралю она уже привыкла, что качается от слабости, проведя у фрески полный рабочий день. То Лао смотрел на неё с гордостью и стал чаще хвалить, и даже отдельно отметил её работу перед какой-то серьёзной комиссией из местного министерства культуры. Она была уставшей, но, несмотря на это, принимать комплименты в адрес своей работы было приятно. И она не позволила себе грустить от мимолётной мысли, что с Хуо они бы сейчас весело шутили и обсуждали тихим шёпотом высоких гостей. Хуо не существовало, был только Виктор, и даже он был всего лишь личиной Циньгуан-вана.

Близился китайский Новый год, праздник весны, и словно в качестве компенсации за унылые календарные праздники, всё вокруг стало преображаться.

Красные бумажные фонарики теперь весело качались на пахнущем влагой ветру по всем хутунам и вообще на каждом углу города. Повсюду продавались фейерверки, красные конверты и фигурки драконов. Всеобщее предвкушение и суета были так заразительны, что Лина, поддавшись желанию праздника, купила гирлянду из небольших фонариков и красный картон. Фонарики украсили её входную дверь, а картон она обрезала ромбом и написала иероглиф «счастье» золотой тушью, один повесив над своей дверью, а остальные оставив как сувениры для коллег. И даже болезненно сжавшееся сердце, когда она отступила, чтобы осмотреть результат своих трудов, и вспомнила, как Виктор ей показывал начертание этого иероглифа, не омрачило её настроения.