Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 51 – Надежда Соколова

— Ещё один рот.

— Да, — согласилась я. — Но этот рот принёс бумаги. Бумаги важнее рта.

— Посмотрим, — сказала Гвен. — Я ему не верю. Пока.

— Пока — и я, — сказала я. — Но он принёс дарственную. И он остался. Это уже больше, чем сделал барон.

Я осталась на крыльце — одна. Сад шумел — ровно, тихо, как дышит большое живое существо. Яблоки наливались — уже крупные, тяжёлые, скоро будут наливаться соком. Солнце садилось за холм — красное, низкое, — и небо на западе стало медовым, потом тёмно-красным, как остывающие угли. И где-то в доме, за стеной, Гуннар Ленц раскладывал на столе бумаги — старые, пожелтевшие, с печатями, — и начинал разбирать их, и я слышала, как шелестят страницы, как скрипит перо, как он что-то бормочет себе под нос. А я стояла и думала: теперь у нас есть управляющий. Оборотень с бумагами. И земля, которая — по бумагам — наша. Осталось дожить до осени. Собрать урожай. Продать яблоки. Заплатить Гуннару. И закрепить холм за собой — по-настоящему, по закону. Так, чтобы никто больше не приехал «посмотреть на новую хозяйку».

Гуннар разбирался с бумагами три дня. Он сидел за столом в дальней комнате — той, что мы до сих пор использовали под склад, потому что она была сухая и с крепкой дверью, — и раскладывал листы по всей столешнице: старые грамоты, купчие, списки, планы, какие-то книги в кожаных переплётах, которые он доставал из саквояжа одну за другой, как достают что-то драгоценное. Я заходила к нему утром и вечером — приносила воду в глиняной чашке, хлеб, иногда сыр, — и видела, как он сидит, сгорбившись над бумагами, водя пальцем по строчкам, шевеля губами. Он не жаловался на глаза — хотя глаза у него были немолодые, с красными прожилками, — он вообще не жаловался. Только один раз, на второй день, сказал, не поднимая головы:

— Тут больше, чем я думал. Отец вашей Сальмы запустил не только усадьбу. Он запустил всё.

На третий день он позвал меня — и Сальму, и Марту. Разложил на столе карту — старую, нарисованную от руки, на куске холста, с пометками на полях, с пятнами, с потёртыми сгибами. Тыкал пальцем в квадратики, кружки, крестики — сухим, узловатым пальцем, — и в его голосе была та особая, спокойная уверенность, которая приходит к человеку, разобравшемуся в деле.

— Вот, — сказал он. — Четыре деревни. Небольшие. По двенадцать — пятнадцать дворов каждая. Вот эта — Гнилые Ключи, вы её знаете. Вот эта — Верхние Ключи, там я жил. Вот эта — Заречье, за ручьём. И вот эта — Сосновка, дальше всех, у самого леса. Все четыре приписаны к усадьбе. Не к барону. К усадьбе. По дарственной, которая у вас в руках, — земля и всё, что на ней, включая деревни, принадлежит владельцу холма. То есть вам.

Я смотрела на карту — на квадратики, кружки, крестики, на тонкие линии дорог, на синюю нитку ручья, — и не понимала. Не понимала, что это значит. Не понимала, как это может быть.

— Мне? — переспросила я. — Но я не владелица. Я просто… я просто живу здесь. Дом стоял заброшенный.

— Дом стоял заброшенный, — согласился Гуннар. — Но земля не была ничьей. Она была вашей — по праву наследования от прежних владельцев, которые умерли без наследников. Вы заняли усадьбу, вы её восстановили, вы на ней живёте. По закону это называется «владение по давности и по труду». Плюс дарственная, которая подтверждает, что земля не баронская. Я всё проверил. Вы — хозяйка. Настоящая. Со всеми правами.