Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 48 – Надежда Соколова

— Мадам Ольтова? — спросил он. Голос был низкий, ровный, без подобострастия, без вкрадчивости — просто голос человека, который привык говорить прямо и ждать такого же ответа. — Меня зовут Гуннар Ленц. Я получил письмо от Сальмы. Я пришёл сам, потому что не люблю доверять бумаги чужим рукам. Вы позволите войти?

Я не сразу ответила. Я смотрела на него и думала: передо мной стоит оборотень. Настоящий оборотень — не тот, о ком рассказывают сказки, не чудовище из страшных историй, а человек с жёлто-зелёными глазами и зрачками, которые на миг вытянулись в щель. Я уже знала одного оборотня — Бертрана: молчаливого, надёжного, который уходит в лес по ночам и возвращается к утру с колючками в волосах. Но одно дело — конюх, который живёт в тени конюшни и почти не говорит; и совсем другое — человек, который приходит сам, называет себя по имени, держит в руке тяжёлый саквояж и говорит о бумагах. Я не боялась. Я давно перестала бояться того, что не могло меня съесть. Но я была настороже.

— Входите, — сказала я. — Гвен, открой калитку.

Гвен не сразу опустила тяпку. Она посмотрела на меня — долго, тяжёлым взглядом, — потом на Гуннара, потом снова на меня. Потом шагнула к калитке — медленно, не сводя глаз с гостя, — и открыла её. Гуннар вошёл. Он не оглядывался по сторонам, как оглядывался барон: не оценивал двор, не считал окна, не прикидывал, где что стоит. Он просто шёл — ровно, спокойно, — и, поравнявшись со мной, остановился и слегка наклонил голову. Не поклон — именно наклон, короткий, сдержанный, как уважение равного к равному.

— Сальма в доме? — спросил он.

— В доме, — сказала я. — Позвать?

— Позовите. Но сначала — с вами. Если позволите. Дело есть дело.

Он поставил саквояж на землю — у скамьи у крыльца, у той самой скамьи, которую Бертран вынес из конюшни, — и саквояж глухо стукнул о землю, тяжело, будто внутри лежало что-то большее, чем бумаги. Я села на скамью. Он остался стоять — я не предложила ему сесть, и он не стал садиться сам, — и в этом не было ни обиды, ни подобострастия: просто человек, который умеет ждать. Гвен встала у двери, скрестив руки на груди, — широкая, зелёная, неподвижная. Бертран подошёл ближе — не вплотную, но так, чтобы видеть, — и встал в тени, за моей спиной. Гуннар покосился на Бертрана — коротко, едва заметно, — и я увидела, как в его жёлто-зелёных глазах мелькнуло что-то: узнавание. Один оборотень узнаёт другого — по запаху, по движению, по чему-то, чего не видят люди. Бертран не сказал ни слова. Гуннар — тоже. Но между ними что-то прошло, тонкое, как нить.

— Я был управляющим у барона Ольгерда двенадцать лет, — начал Гуннар. Голос у него был ровный, спокойный, как у человека, который давно всё решил и не собирается ничего менять. — Ушёл четыре года назад. Не по своей воле — он меня выгнал. Я говорил ему в лицо то, что думал, а он этого не любил. Перед уходом я забрал кое-что. Не краденое — своё. Но среди этого были бумаги, которые он считал своими. Он их прятал, потому что они были не в его пользу. Я сохранил их. Все эти годы они лежали у меня. Я ждал, когда они понадобятся.

Он открыл саквояж — застёжки щёлкнули, тяжёлые, медные, — и достал папку: толстую, кожаную, с потёртыми углами, с тёмными пятнами, перевязанную шнуром. Развязал шнур — узлы поддались легко, будто их развязывали много раз, — раскрыл. Внутри были бумаги. Много бумаг: грамоты, купчие, какие-то списки, планы, пожелтевшие от времени листы с печатями, с подписями, с гербами. Он вынул один лист — самый старый, с обтрёпанными краями, с пятнами, с выцветшими чернилами, — и протянул мне.