Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 46 – Надежда Соколова

— Он поможет?

— Он поможет, — подтвердила Сальма. — Не мне. Ей. — Она кивнула в сторону окна, в сторону сада, в сторону холма. — Он ненавидел отца. И он любил землю. Он знает, что отец хотел забрать этот холм. Он говорил ему: «Это не твоё». Отец его за это и выгнал.

Она дописала — последнюю букву, последнюю точку, — отложила перо и прочитала написанное про себя: губы шевелились, глаза шли по строчкам. Потом протянула мне. Я взяла лист — тонкий, шершавый, чуть тёплый от её руки. Почерк у неё был ровный, аккуратный, как у человека, которого учили писать, но не учили говорить. Я прочитала.

'Гуннар, здравствуй.

Это Сальма. Не госпожа Сальма — просто Сальма. Я пишу тебе не от имени отца. Отца больше нет. Усадьба сгорела в конце лартаса. Погибли все: отец, мать, Лисса, слуги. Спаслись только три служанки — Фелина, Мариэль, Тирра. Они вместе со мной в усадьбе на холме, у мадам Ольтовой. Я живу здесь с весны. Я ушла от отца сама. Он хотел выдать меня за вдовца с дурным нравом. Я не пошла.

Теперь о деле. Ты знаешь, что земля на холме — спорная. Отец говорил, что она приписана к его имению. Но бумаг у него не было. Или были, но он их прятал. Я помню, ты говорил, что видел старые грамоты — в шкатулке в кабинете, за печью. Если они у тебя или если ты знаешь, где они, — пришли их. Или привези. Или напиши, где искать. Мне некуда идти. Я не хочу возвращаться на пепелище и не хочу оставаться нищей. Но и не хочу, чтобы холм забрал кто-то чужой. Мадам Ольтова приняла меня, когда мне было некуда идти. Она приняла трёх служанок, когда им было некуда идти. Она человек, который не закрыл дверь. Я хочу, чтобы земля осталась у неё. Или у нас. У тех, кто на ней работает.

Если можешь — помоги. Если не можешь — напиши, и я пойму. Но если ты молчишь, я буду знать, что ты боишься. А я не боюсь. Я больше не боюсь.

Сальма'.

Я дочитала и положила лист на стол — на тёмное, исцарапанное дерево, на царапины, оставленные чьими-то ножами, чьими-то монетами, чьими-то пальцами. Сальма смотрела на меня — прямо, не отводя глаз, не прячась, как привыкла, — и в этом взгляде было всё: страх, надежда, решимость и что-то ещё, чему я не находила названия. Я не знала, что сказать. Я думала о том, что эта женщина, которая ещё недавно сидела в углу стола и молчала, которая опускала глаза при каждом слове, которая вздрагивала от скрипа колёс, — написала письмо, которое могло изменить всё. Или ничего. Или — погубить нас: если Гуннар откажет, если бумаги окажутся подделкой, если кто-то узнает, что мы ищем права на землю, — к зиме у нас будут не только голод и холод, но и враги. Я не знала. Но я знала, что она права. Бумаги были нужны. Бумаги были единственным, что могло защитить холм от чужих рук — от дальних родственников, которые вспомнят о родстве; от соседей, которые давно точили зубы на хорошую землю; от короны, которая раздавала спорные земли своим людям; от любого, кто однажды проснётся и решит, что этот холм — его.

— Отправлять как? — спросила я. — Через кого?

— Через старосту, — сказала Сальма. — Он ездит на ярмарку в Верхние Ключи раз в две недели. Я попрошу его. За медяк. Или за яблоки осенью. Он не откажет.

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Нет, — покачала головой Сальма. — Но я не вижу другого выхода. Если мы не заявим о правах до зимы, весной приедет кто-нибудь другой. С бумагами. Или без. И тогда нас выгонят. Или хуже. Я не хочу, чтобы нас выгнали. Я хочу остаться здесь. С вами.