Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 44 – Надежда Соколова

Она кивнула — коротко, молча, как кивают, когда слова уже не нужны, — и ушла. Я осталась одна на крыльце — с садом, с яблоками, с тишиной, которая стояла густая, тёплая, летняя. И с мыслью, которая не давала мне покоя: барон мёртв. Земля, которую он хотел забрать, теперь ничья. Или — моя. Если не найдётся наследников. Если не найдётся бумаг. Если не найдётся тех, кто захочет оспорить. Я посмотрела на запад — туда, где за холмом лежало пепелище, — и подумала: теперь у нас есть время. Время — до того, как кто-нибудь вспомнит о спорной земле. Время — до осени. Время — до яблок. И это время надо использовать. Не на страх. На работу.

На дворе стоял дорлис — земной июнь. Самый долгий день в году, самый тёплый, самый щедрый на свет: солнце вставало рано и садилось поздно, и дни тянулись, длинные, полные, так что можно было сделать больше, чем успеваешь зимой. Сад стоял зелёный, тяжёлый, яблоки налились уже до размера грецкого ореха — ещё зелёные, твёрдые, но уже настоящие, будущие. Трава поднялась по пояс, густая, сочная, с росой по утрам. Огород Марты за домом пошёл в рост так, что она ходила между грядками и хмурилась — не от злости, а от удовольствия, которое сама в себе не одобряла. А в доме нас было девять. И еды, после того как мы потратили две золотые, оставалось недели на три. Может, на четыре, если затянуть пояса.

Три золотые монеты — вот и всё, что осталось. Марта достала сундучок вечером, когда все сели за стол, — вынула его из-под половицы, поставила на столешницу, — и выложила монеты на дерево. Жёлтые, тяжёлые, тёплые, с чужим профилем. Они звякнули о стол — глухо, тяжело, — и в этом звуке было что-то окончательное.

— Семь, — сказала она, поправляя меня. — Не три. Семь золотых. Двенадцать серебряных вышли. Серебра больше нет. Осталось только золото. Семь монет.

Я посмотрела на монеты. Семь. Не три. Я сбилась со счёта — в голове всё смешалось: серебро, золото, медь, сколько ушло, сколько осталось. Марта не сбивалась. Марта считала всегда — даже когда всё вокруг рушилось, даже когда мы ели пустую кашу, даже когда умирали деревья. Она считала.

— На еду — две, — сказала она. — Как в прошлый раз. На зиму — ещё две. Остальные три — не трогать. Ни на еду, ни на одеяла, ни на что. Это на бумаги. На суд. На право. Если Сальма поедет за наследством — ей понадобятся деньги. Не на взятки — на дорогу, на постой, на писцов. Три монеты — это мало. Но это всё, что у нас будет.

— А если не хватит? — спросила Гвен. Она смотрела на монеты, и в её глазах была не жадность, а тревога — тревога человека, который знает, что деньги кончаются, а зима — нет.

— Тогда заработаем, — сказала Марта. — Яблоками. Осенью. Если выживем.

Сальма сидела молча — не поднимая глаз от стола, от монет, от своих рук. Потом сказала:

— Наследников нет, кроме меня. Я могу написать бывшему управляющему. Он живёт за рекой, в трёх днях пути. У него могут быть бумаги — старые, с печатями. Он честный. Он не откажет.

— Писать будем потом, — сказала Марта. — Сначала — еда. Всё остальное — потом.

Она встала — тяжело, опираясь на стол, — взяла две монеты и зажала их в кулаке. Остальные пять завернула в тряпицу, аккуратно, как заворачивают что-то живое, и убрала обратно в сундучок — под половицу, в тайник.