Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 41 – Надежда Соколова

Чуть в стороне стояла Сальма. Она вышла из дома следом за мной — услышала стук, вышла, — и замерла, как только увидела их. Я обернулась и посмотрела на неё. Лицо у Сальмы было белое, как мел, — не бледное, а именно белое, без кровинки, — и губы у неё дрожали. Она узнала их раньше, чем я успела что-либо спросить.

— Это… — Сальма запнулась. Голос у неё сорвался. — Это Фелина, Мариэль и Тирра. Они служат у отца. В усадьбе.

Старшая — Фелина, та, что была с ссадиной на виске, — сделала шаг вперёд. Она попыталась присесть в книксене — по привычке, по тому, что вбивали в неё годами, — но ноги её не держали, и она чуть не упала, качнулась, схватилась за воздух. Гвен, вышедшая следом — тяжёлая, быстрая, — подхватила её под локоть и удержала. Фелина подняла глаза — серые, огромные на исхудавшем лице, с тёмными кругами, с красными прожилками, — и сказала хрипло:

— Мадам, мы пришли к вам. Нам больше некуда.

— Что случилось? — спросила я. Голос у меня прозвучал глухо, будто издалека.

Средняя — Мариэль — ответила вместо неё. Голос у неё был глухой, как у человека, который не спал несколько ночей, как у человека, который кричал, пока не сорвал горло, а теперь говорит только шёпотом:

— Пожар, мадам. В усадьбе. Ночью. Началось с конюшни — с сена, может быть, со свечи, — потом перекинулось на дом. Мы спали на кухне, внизу, за стеной. Когда проснулись, всё уже горело — потолок, балки, лестница. Мы выскочили через чёрный ход. Больше никто не выскочил.

— Кто — никто? — спросила я. Я уже знала ответ — но должна была спросить.

— Все, мадам, — сказала Мариэль. — Барон. Баронесса. Госпожа Лисса. Гости, которые приехали в тот вечер. Слуги — те, что спали наверху. Выгорело всё подчистую: дом, конюшня, каретный сарай, амбары. Остались только мы трое.

Тишина стала такой, что я услышала, как за спиной у меня шумит сад, как гудит пчела над яблоней, как где-то далеко в лесу кричит птица — одинокая, протяжно. Сальма стояла неподвижно — белая, как мел, — и я видела, как у неё дрогнула рука: она хотела что-то сказать и не могла, слова застряли в горле. Потом она всё-таки спросила — очень тихо, почти беззвучно:

— Лисса?..

— Госпожа Лисса тоже, — сказала Фелина. — Простите, госпожа Сальма. Мы не смогли. Мы пытались — я стучала в дверь, я звала, — но огонь… он был быстрее. Он всё съел. Простите.

Она не договорила. Младшая — Тирра — всхлипнула и прижалась лицом к плечу сестры, и её плечи затряслись, и она заплакала — беззвучно, страшно, как плачут дети, у которых не осталось слёз. Мариэль обняла её одной рукой — обожжённой, в тряпках, — и прижала к себе. Фелина стояла прямо, но я видела, что стоит она на одном упрямстве — том самом, которое, наверное, помогло ей вытащить сестёр из огня, из дома, из ничего.

Сальма медленно опустилась на скамью у крыльца — на ту самую скамью, которую Бертран вынес из конюшни в день приезда барона, — и села, сложив руки на коленях. Она не плакала. Она смотрела в землю — на пыль, на траву, на свои башмаки, — и лицо у неё было такое, какое бывает у человека, который только что узнал, что дом, который он покинул, больше не существует. Я не знала, что она чувствует. Ненависть? Горе? Облегчение? Может быть, всё сразу. Может быть, ничего — потому что слишком много всего, чтобы чувствовать что-то одно. Она не сказала ни слова. Ни об отце, ни о матери, ни о Лиссе, которая ела наши яблоки и улыбалась мне с набитым ртом. Молчала. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.