Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 39 – Надежда Соколова

Барон не давал о себе знать. Ни через неделю, ни через две, ни к середине лартаса — ни всадника, ни кареты, ни письма, ни слуха. И это напрягало сильнее, чем если бы он приехал: когда человек приезжает, ты знаешь, чего ждать, ты видишь его лицо, слышишь его голос, можешь приготовиться. Когда он молчит — ты ждёшь всего сразу, и это ожидание выматывает больше любой работы. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к дороге: к каждому скрипу, к каждому стуку, к каждому шороху за окном. Сальма — тоже. Она не говорила об отце — ни разу, ни словом, — но я видела, как она замирает, когда слышит скрип колёс или лай собак; как у неё каменеет лицо; как она смотрит на дорогу, стоя у окна, и не отходит, пока не убедится, что это не он.

Марта хмурилась — глубже обычного, — и говорила:

— Не дёргайтесь. Не приехал — и хорошо. Значит, занят чем-то другим.

Но по вечерам она стала запирать дверь на засов — тяжёлый, железный, который до этого висел без дела, — и проверять ставни, и Бертран стал уходить в лес реже и возвращаться раньше, и я знала, что это значит: он остаётся рядом, потому что чует опасность, потому что зверь в нём знает то, чего не знаем мы.

Однажды вечером, когда мы сидели за пустым столом — на столе стояла похлёбка из последней крупы с крапивой, жидкая, зеленоватая, с редкими крупинками на дне, — я сказала:

— Надо потратить золото.

Марта посмотрела на меня. Гвен перестала жевать — ложка замерла у рта. Ирма подняла глаза от чашки. Сальма замерла, не донеся ложку до губ.

— Два, — сказала я. — Два золотых. Не всё. Остальное — на чёрный день. Но если мы не поедим сейчас, чёрный день настанет раньше, чем мы успеем его дождаться.

— Я согласна, — сказала Гвен. — Я не могу таскать мешки на пустом желудке. Я вчера чуть не упала.

— Я тоже, — сказала Сальма тихо. — Я не жалуюсь. Но я стала плохо считать. А это плохо.

Ирма сказала — ровно, без выражения, как говорят о вещах, которые знают точно:

— Травы не заменят хлеба. Я могу лечить голод, но не могу его отменить.

Марта долго молчала. Сидела неподвижно, глядя на стол, на похлёбку, на свои руки. Потом встала — тяжело, опираясь на край стола, — ушла в дальнюю комнату, вернулась с сундучком. Открыла его, достала тряпицу — серую, истлевшую, — развернула. Золото лежало на ладони: тяжёлое, жёлтое, чужое, с чужим профилем. Марта отсчитала две монеты — медленно, будто с усилием, — и зажала их в кулаке. Остальное завернула и убрала обратно.

— Два, — сказала она. — Как ты сказала. Два — на еду. Остальное — не трогать. Ни на еду, ни на одежду, ни на что. Это на суд. На бумаги. На то, чтобы однажды купить себе право. Поняли все?

Мы закивали вразнобой — кто резко, кто медленно, — и в этом кивке было больше, чем в клятве. Я смотрела на Марту и понимала: она права. Золото — это не еда. Это оружие. Это то, что однажды позволит нам не кланяться, не просить, не ждать чужой милости.

— Тогда так, — Марта положила монеты на стол. Они звякнули — глухо, тяжело, — и в этом звуке было что-то окончательное. — Завтра я иду в деревню. Не одна — с Гвен. Вдвоём сподручнее: мало ли что на дороге, мало ли кто встретится. Купим муки, крупы, соли, масла. Может, мяса. Может, молока. Всё, что можно взять на две золотые, — возьмём. Хватит до конца лета. До яблок.