Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 37 – Надежда Соколова

— Ты потратила всё.

— Всё, — сказала Марта. — До копейки. Серебро кончилось.

— Сколько было?

— Двенадцать монет. Осталось ноль.

Ирма кивнула — медленно, задумчиво. Не спросила ни про золото, ни про сундук, ни про то, что осталось в тряпице, — не потому, что не знала, а потому, что знала: Марта не тронула бы золото, не тронула бы без нужды, не тронула бы без настоящего чёрного дня. Она только посмотрела на Марту долгим взглядом — и в этом взгляде было что-то, чего я не ожидала. Уважение.

— Правильно, — согласилась Ирма. — Еда дороже монет. Монеты не съешь.

Вечером мы сели за стол — все шестеро, включая Бертрана, который вернулся из леса, когда стемнело, и принёс с собой только усталость и запах хвои, смолы и мокрой земли. Он увидел на столе мясо — поросёнка, разрезанного на куски, румяного, с поджаристой корочкой, — и остановился в дверях. Посмотрел на Марту. Потом на меня. Потом на поросёнка. И сел. Молча. Как всегда. Но я видела, как дрогнули его ноздри — он вдыхал запах, и этот запах был для него чем-то большим, чем просто еда.

Гвен поставила на стол жареную птицу — ту, что принесла днём, — и мы начали есть. Впервые за всё время в этом доме на столе было больше одного блюда. Птица, зарумянившаяся, покрытая каплями жира. Похлёбка с кореньями — густая, тёмная, пахнущая землёй. Хлеб — настоящий, из новой муки, ещё тёплый, мягкий, с хрустящей коркой. Масло — жёлтое, плотное, которое таяло на хлебе. Сыр — твёрдый, солоноватый, от которого ныли зубы. И молоко, которое Марта привезла в глиняной крынке, — по глотку каждому, и Сальме тоже, и она смотрела на эту крынку так, будто в ней было не молоко, а что-то драгоценное.

Я смотрела на них — на Гвен, уплетающую за обе щеки, громко, с чавканьем, с довольным ворчанием; на Ирму, которая ела медленно, маленькими кусочками, как будто не верила, что это не сон, как будто боялась, что сейчас всё исчезнет; на Сальму, которая держала в руках ломоть хлеба и не решалась откусить, — и я видела, как она подносит его ко рту, как откусывает крошечный кусочек, как жуёт, закрыв глаза; на Бертрана, который ел молча, но быстро, как человек, который знает цену еде и знает, что она может кончиться; на Марту, которая сидела во главе стола и смотрела на нас всех — по очереди, внимательно, как капитан смотрит на свою команду, — и думала о том, что этот дом только что перестал быть местом, где выживают. Он стал местом, где живут. Едят. Смеются — Гвен что-то сказала, и Сальма впервые за всё время улыбнулась, тихо, одними губами, но улыбнулась. Дышат.

После ужина Марта отвела меня в сторону — в сени, где было темно и пахло дымом, — и сказала тихо:

— Сундук.

Я принесла его — из-под лавки, где он стоял, прикрытый старой дерюгой. Марта открыла крышку — ржавую, скрипучую, — достала тряпицу с золотом: тяжёлую, тускло блеснувшую при свече, которая горела в сенях, — и спрятала её в тайник под половицей в дальней комнате, там, где половица скрипела и её никто не трогал, где пахло пылью и мышами, где осыпалась штукатурка. Серебро всё вышло. Золото осталось — нетронутое, неприкосновенное, на настоящий чёрный день.

— Это не на еду, — сказала Марта. — Это на другое. На то, чего мы пока не знаем.

— На барона? — спросила я.

— На барона, — сказала Марта. — На суд. На бумаги. На то, чтобы купить людям память. Золото — оно для того, чтобы однажды не пришлось просить.