Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 35 – Надежда Соколова

— Да, — согласилась я.

Гвен жарила птицу на вертеле — над огнём, на железном пруте, — и жир капал в угли, шипел, пахло жареным мясом, и от этого запаха у меня кружилась голова. Ирма перебирала коренья — чистила, складывала в чугунок. Сальма сидела у окна и смотрела на дорогу — на ту самую дорогу, по которой ушла Марта, — и не отводила глаз. А я держала на коленях железный сундучок и слушала, как в печи трещат дрова, и как за окном шумит сад — тихо, ровно, будто дышит, — и представляла себе, как где-то далеко, на пустоши, идёт по дороге маленькая приземистая женщина с несколькими серебряными монетами в кармане передника.

Мы ждали Марту.

Марта вернулась к вечеру, когда солнце уже коснулось края холма и сад стал розовым от заката — не белым, не зелёным, а розовым, тёплым, будто кто-то прошёл по нему с фонарём. Мы услышали телегу издалека — скрип колёс, фырканье лошади, — и Сальма, сидевшая у окна — так и не отошедшая, так и не отводившая глаз от дороги, — первой вскочила и выбежала на крыльцо. Я за ней — хромая, опираясь на палку, которую Ирма вырезала мне из ореховой ветки: гладкую, светлую, ещё пахнущую деревом. Гвен вышла следом, вытирая руки о передник — на нём оставались тёмные полосы от птичьей крови. Ирма осталась в доме — но я знала, что она слышит: она всегда всё слышала.

Телега была не наша. Наша, рассохшаяся и скрипучая, с колесом на честном слове, стояла под навесом. Это была чужая телега — крепкая, с высокими бортами, с крепкими, новыми колёсами, запряжённая сытой гнедой лошадью, гладкой, блестящей, с расчёсанной гривой. А правил ею староста из Гнилых Ключей — тот самый мужик с широкими плечами и обветренным лицом, с которым мы ударили по рукам, когда ставили забор. Он остановил лошадь у калитки, спрыгнул — легко, несмотря на годы, — обошёл телегу и подал руку Марте. Марта приняла руку без улыбки, но и без спешки — как человек, который умеет принимать помощь, не кланяясь, — и спустилась на землю, и я увидела, что она устала: глубокие тени под глазами, побелевшие губы, спина прямая, но с усилием.

И я увидела, что телега полна. Мешки — тугие, тяжёлые, с крупой и мукой, — стояли в ряд, как солдаты. Горшки, обмотанные соломой. Свёртки в тряпице, аккуратные, перевязанные верёвкой. Плетёная корзина, из которой торчали зелёные перья лука — свежего, яркого, — и пучок моркови, и что-то ещё, тёмное, круглое. Кусок масла, завёрнутый в холст — жёлтый, плотный, — и круг сыра, твёрдого, с чуть подсохшей коркой. И поверх всего — тушка молочного поросёнка: розовая, чистая, с подвернутыми ножками, с гладкой кожей, какая бывает только на праздничном столе, какая бывает только у людей, которые едят досыта. Я смотрела на него и не могла поверить — не могла заставить себя поверить, — потому что не ела мяса, настоящего, свежего, не птицы и не зайца, с того самого дня, как попала в этот мир.

Староста снял шапку — простую, войлочную, с пятнами пота на тулье, — кивнул мне и произнес:

— Хозяйка, Марта ваша всё скупила. До копейки. Сказала — на всех. Ну, я и подвёз. Тяжело одной-то.

— Спасибо, — сказала я. Голос у меня дрогнул, и я не стала это скрывать. — Проходите. Отдохните. Мы вам нальём… — я запнулась, потому что налить было нечего: ни чая, ни вина, ни даже воды в чистой посуде, — … воды.