Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 36 – Надежда Соколова

— Не, — он махнул рукой — широкой, загрубевшей, с обломанным ногтем. — Мне обратно. Светлого времени мало. Но за яблоки — помню. Осенью приеду. С корзинами.

Он уехал — тяжело поднялся на козлы, дёрнул вожжи, — и телега покатила по дороге, громыхая по колеям, и долго ещё было слышно, как скрипят её колёса, как фыркает гнедая, как удаляется всё это — чужое, доброе, неожиданное. Мы остались стоять у калитки — вчетвером: я, Сальма, Гвен и Марта, — и смотрели вслед, пока телега не превратилась в точку, в пылинку, в ничто. Марта вытерла руки о передник — медленно, устало, — и приказала коротко:

— Разгружайте.

Мы разгружали телегу до темноты — пока небо из розового стало сизым, потом тёмно-синим, потом чёрным, и на нём высыпали звёзды. Мешки с мукой — два, тяжёлые, полные, мягкие, как живые; я взялась за угол, Гвен за другой, и мы несли, и мука пылила, и я вдыхала эту пыль, и она казалась мне слаще мёда. Мешок крупы — большой, тяжёлый, с крупными зёрнами, которые перекатывались внутри, как галька. Мешок соли — небольшой, но плотный, увесистый, и я держала его в руках и думала: соль. Настоящая соль. Не смешанная с золой. Горшки с маслом и топлёным жиром — тяжёлые, глиняные, залитые воском. Сыр — твёрдый, холодный, пахнущий молоком. Лук, репа, морковь — свежие, ещё с землёй, с зелёными хвостиками. Кусок вяленого мяса — тёмный, плотный, как дерево. И поросёнок. Гвен взяла его двумя руками — бережно, как берут ребёнка, — подняла, взвесила и хмыкнула:

— Хороший. Жирный. На три дня хватит. Если не жрать как я.

— Будем жрать как ты, — сказала Марта. — Но поровну. На всех.

— Бертрану отдельно, — сказала Гвен. — Он в лес уходит. Ему больше надо.

— Бертрану отдельно, — согласилась Марта. — Сальме — как всем. Она работает.

Сальма вздрогнула — едва заметно, чуть-чуть, как вздрагивает человек, которого впервые назвали по имени после долгого молчания, — но я увидела. Она не привыкла, чтобы её считали. Не привыкла, чтобы её голос что-то значил, чтобы её работу замечали, чтобы за столом ей оставляли порцию как всем, а не какую придётся. Она стояла, опустив руки, и смотрела на мешки, на поросёнка, на Марту, и в её глазах было что-то, чего я раньше не видела: не благодарность, не радость, а тихое, растерянное удивление — как у человека, который всю жизнь считал себя пустым местом и вдруг узнал, что он — кто-то.

Мы понесли мешки в кладовую — по одному, по два, — и Марта командовала, стоя в дверях с фонарём в руке: куда что ставить, что вперёд, что в сухое, что под замок, что повыше, чтобы мыши не достали. В кладовой снова запахло едой — мукой, солью, сыром, луком, — и этот запах был густой, живой, тяжёлый, он стоял в воздухе, как туман, и я стояла среди мешков и дышала, и не могла надышаться. Я открывала мешок с мукой и запускала руку в белую, мягкую, прохладную пыль, и мука прилипала к пальцам, к ладоням, к запястьям, и я не стряхивала. Я запускала руку в крупу и пересыпала её из ладони в ладонь, слушая, как она шуршит, как перекатывается, как звенит. Я брала в руки круг сыра и нюхала его, и он пах молоком, тёплым, сытным, живым. Я стояла в кладовой, среди еды, и чувствовала, как что-то во мне отпускает — медленно, по чуть-чуть, как отпускает сжатая пружина.

Ирма встретила нас в дверях — в сенях, с чашкой воды в руке, которую она так и не выпила. Она посмотрела на мешки, на поросёнка на столе, на Марту — и сказала только: