Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 45 – Надежда Соколова

— Завтра, — произнесла она. — Я, Гвен и Бертран. Мариэль — с нами. Телега старосты. Возьмём лошадь. Довезём. Если повезёт — вернёмся к вечеру. Если нет — к утру. Сальма — за старшую. Валентина — в сад. Ирма — огород и травы. Девушки — дом. Фелина, ты умеешь считать?

— Умею, — сказала Фелина.

— Тогда ты — за кладовую. Примем продукты — пересчитаешь. Всё запишешь. Каждый мешок. Каждую банку.

— Хорошо, — согласилась Фелина.

Совет был окончен — так же, как начинался: без лишних слов, без споров, без прощаний. Марта погасила свечу, и мы разошлись по углам — девять человек в доме, где когда-то жило четверо. Я легла на свою кровать — на тюфяк, набитый соломой, — и слушала, как за стеной шепчутся эльфийки: тихо, быстро, на своём языке, который я не понимала, но в котором было что-то успокаивающее, как шелест листьев; как ворочается на своём тюфяке Сальма — тяжело, с паузами; как похрапывает Гвен — громко, с присвистом, как храпят люди, которые работают до изнеможения; как тихо, почти беззвучно, дышит Марта — ровно, глубоко, как дышат те, кто знает, что сделал всё, что мог. За окном шумел сад — тёплый, июньский, полный яблок, — и я думала о том, что мы тратим две монеты из семи. Что пять остаются — под половицей, на чёрный день. Что завтра кладовая наполнится. Что зима придёт, и нас будет девять, и надо, чтобы хватило всем. И что где-то за пустошью стоит сгоревшая усадьба, и на её пепелище, наверное, уже выросла трава — молодая, зелёная, равнодушная. Я думала о Сальме, которая сказала: «Наследников нет». И о том, что это значит: если бумаги найдутся, если права подтвердятся, если никто не оспорит — земля барона станет нашей. Или её. Или общей. И тогда у нас будет не только холм, сад и забор. Тогда у нас будет будущее. Настоящее. Своё. Но сначала — зима. Сначала — запасы. Сначала — дожить. Я закрыла глаза. Завтра — дорога. Завтра — рынок. Завтра — всё, что мы сможем унести. А сегодня — сон. Короткий, тёплый, июньский сон под шум яблонь.

Сальма написала письмо на следующее утро — рано, до того, как Марта, Гвен и Мариэль уехали на рынок. Она сидела за столом при свече — потому что солнце ещё не встало, только серый свет за окном, только тени по углам, — и писала медленно, тщательно выводя каждую букву, наклоняя голову, чуть высунув кончик языка, как делают дети, когда стараются. Бумаги у нас было мало — несколько листов, оставшихся от прежних хозяев, пожелтевших, с пятнами, с обтрёпанными краями, — и Сальма берегла каждый, не позволяла себе ни помарки, ни ошибки. Перо она взяла у Ирмы — простое, обрезанное, — чернила из старых запасов, разведённые водой, бледные, серые, но читаемые.

Я сидела напротив и смотрела, как она пишет. Лицо у неё было сосредоточенное, спокойное — не такое, как в тот день, когда она стояла у калитки с котомкой: не испуганное, не растерянное, не покорное. Она писала тому, кто знал её с детства, кто, может быть, единственный в том доме относился к ней по-человечески. И от этого её лицо стало другим — старше, твёрже, спокойнее.

— Кому? — спросила я тихо, чтобы не сбить её.

— Гуннару, — сказала она, не поднимая глаз. — Гуннар Ленц. Он был управляющим отца двенадцать лет. Потом отец его прогнал — за то, что он сказал правду. Он живёт за рекой, в деревне Верхние Ключи. У него маленький дом, пасека. Он честный. Он никогда ничего не брал. И он знал обо всех бумагах — где лежат, что подписано, что нет.