Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 49 – Надежда Соколова

— Вот, — сказал он. — Дарственная. Двести лет назад земля на этом холме была пожалована семье ваших предшественников — не ваших родственников, но владельцев. Здесь сказано: «От холма до ручья, с садом и усадьбой, в вечное владение». Печать стоит. Подпись стоит. Всё законно. Барон знал об этой бумаге. Он пытался её уничтожить, но не успел. Я забрал её за месяц до ухода.

Я взяла лист — осторожно, двумя руками, как берут что-то хрупкое, что может рассыпаться от неверного движения. Он был тяжёлый — не по весу, по значению, — и шершавый на пальцах, как старая кожа. Я не всё понимала в тексте — буквы были старые, витиеватые, с завитками, с непривычными начертаниями, — но печать я видела: большая, восковая, тёмно-красная, с гербом — то ли башня, то ли дерево, то ли что-то среднее. Настоящая. Не подделка. Такие печати не подделаешь.

— Это значит, — сказала я медленно, — что земля не его. Никогда не была его.

— Никогда, — сказал Гуннар. — Он знал это. Поэтому и приезжал к вам. Он хотел взять то, что не мог получить по закону. Он ждал, когда вы останетесь без денег, без защиты, без сил — и тогда бы вы сами отдали ему холм. За хлеб. За помощь. За обещание защиты. Он был не барон, а торгаш. И торгаш плохой.

— А вы? — спросила я. — Вы кто?

Он посмотрел на меня — прямо, не мигая. Жёлто-зелёные глаза, узкие зрачки, лицо, обветренное, как кора, с морщинами, которые не разглаживаются.

— Я — оборотень. Вторая ипостась — рысь. Я не скрываю этого. Я служил барону двенадцать лет, потому что любил землю, а не хозяина. Когда он меня выгнал, я ушёл. Теперь я предлагаю свои услуги вам. Не как барону — как хозяйке. Я умею управлять имением. Я умею вести счета. Я умею говорить с простыми людьми и с чиновниками. Я знаю все бумаги, все печати, все законы. Я могу помочь вам закрепить эту землю за собой — по-настоящему, так, чтобы никто не мог её оспорить. Я готов принести магическую клятву верности. Прямо сейчас, если скажете. Оплату прошу умеренную. И — готов ждать. Пока поспеют яблоки. Пока вы их продадите. Пока у вас появятся деньги.

Я молчала. Я смотрела на него — на сухого, высокого старика с жёлто-зелёными глазами, с руками, покрытыми шрамами, с саквояжем у ног, — и думала: он не врёт. Я не знала почему, но я чувствовала это. Может быть, потому что он не улыбался, не заискивал, не говорил комплиментов. Может быть, потому что он сказал «торгаш плохой» про человека, которому служил двенадцать лет. Может быть, потому что он пришёл сам, пешком, с бумагами, которые хранил четыре года. Гвен за моей спиной чуть шевельнулась — я услышала, как скрипнула половица. Бертран стоял неподвижно, но я видела, как он смотрит на Гуннара: не враждебно, а внимательно, как смотрят на того, кто говорит на твоём языке. На языке тех, кто знает, что такое вторая ипостась.

— Почему вы пришли? — спросила я. — Не Сальма. Не письмо. Почему вы сами?

— Потому что я ждал четыре года, — сказал Гуннар. — Ждал, когда появится человек, который не сбежит. Барон был трус и жадюга. Сальма — девочка, которая выросла в доме, где её не любили. Три служанки — дети. Вы — другая. Я слышал о вас. Вы пришли в брошенную усадьбу и не ушли. Вы лечили сад. Вы ставили забор. Вы кормили людей, которых не знали. Я таких видел мало. Я хочу работать на такого человека. Не на хозяина. На человека.