Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 52 – Надежда Соколова

Марта хмыкнула — коротко, недоверчиво. Сальма молчала.

— И что с деревнями? — спросила я.

— А вот что, — сказал Гуннар. Он развернул другой лист — список, исписанный мелким, ровным почерком, с цифрами, с пометками на полях, с крестиками и галочками. — Оброк. Каждая деревня должна была платить усадьбе: зерном, скотом, деньгами, работой. По моим подсчётам — двадцать пять — тридцать монет серебром в год с каждой. Плюс продукты: мука, крупа, масло, сыр, яйца. Плюс барщина — работа на усадебных полях. Это по бумагам. А теперь — по факту.

Он отложил список и посмотрел на меня — прямо, внимательно, как смотрят на человека, которому собираются сказать правду, которую он, может быть, не хочет слышать.

— Я объехал все четыре. Верхом, за два дня. Говорил со старостами. Ни один из них не платил усадьбе ни гроша. Лет двадцать. Может, больше. Они платили барону — потому что барон приезжал и говорил, что земля его. Они верили. Или делали вид, что верят. Старосты — народ хитрый. Они знали, что усадьба брошена, что хозяина нет, что барон сильнее. Они выбрали барона. А теперь, когда барона нет, они думают, что можно не платить никому.

— И что они сказали, когда ты приехал? — спросила Сальма. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и в её голосе не было ни гнева, ни удивления — только желание знать.

— Сказали, что знать не знают никакой новой хозяйки, — ответил Гуннар ровно. — Сказали, что платили барону, а больше никому не должны. Сказали, что если хозяйка хочет оброк — пусть приедет сама и докажет, что она хозяйка. Один староста, из Сосновки, предложил мне «не совать нос не в своё дело». Другой, из Заречья, сказал, что барон был «настоящий хозяин», а не «какая-то пришлая баба». Я не стал с ними спорить. Я не староста и не судья. Я управляющий. Я приехал посмотреть и записать. Вот — записал.

Он положил передо мной ещё один лист — список деревень, старост, сумм, которые они задолжали за двадцать лет. Цифры были большие. Очень большие. Я смотрела на них — на столбики, на итоги, подчёркнутые дважды, — и понимала, что если бы эти деньги приходили в усадьбу, хотя бы часть, хотя бы последние пять лет, нам не пришлось бы искать клад под яблоней. Не пришлось бы есть пустую кашу. Не пришлось бы бояться зимы. Не пришлось бы считать каждый медяк, каждую горсть крупы, каждый день до осени. Я смотрела на эти цифры и чувствовала, как во мне поднимается что-то — не жадность, не злость, а что-то холодное, твёрдое, как камень в фундаменте.

— Они обманывают, — сказала я.

— Обманывают, — согласился Гуннар. — И будут обманывать дальше, пока вы не приедете и не покажете им бумаги. Не мне — вам. Хозяйке. Они должны увидеть вас. Услышать ваш голос. Понять, что вы не барон и не пришлая баба, а человек, который останется здесь и будет спрашивать. Тогда они начнут платить. Не сразу. Но начнут.

— И когда ехать? — спросила я.

— Чем раньше, тем лучше, — сказал Гуннар. — Поедем вдвоём. Вы и я. С бумагами. С дарственной. С клятвой. Покажем им, что у холма есть хозяйка. Настоящая.

Я кивнула. Потом спросила — потому что мысль эта не давала мне покоя с той минуты, как он упомянул деревни:

— А ты сказал им про яблоки?

Гуннар помолчал. Потом покачал головой — медленно, тяжело, как качают головой, когда слышат что-то, чего не ожидали, или когда видят то, чего не хотели бы видеть.