Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 53 – Надежда Соколова

— Сказал, — произнёс он. — Не им. Себе. Когда ехал обратно. Я смотрел на их поля — на тощие, серые, выжатые, — на их сады, на их скот, на их дома с прохудившимися крышами — и думал: вот эти люди двадцать лет не платили хозяину, который их защищал. А теперь пришла женщина, которая своими руками вытащила брошенный сад, вылечила деревья, отбила их от вредителей, накормила землю и вырастила урожай, какого здесь не видели двадцать лет. Я смотрел на это и качал головой. Не от злости. От того, что люди не понимают, где их счастье. Они могли бы жить под рукой хозяйки, которая работает. А они выбрали барона, который брал. И остались ни с чем.

Он замолчал. Марта сказала — сухо, деловито, как всегда, — и в её голосе была та спокойная уверенность, которая берётся не из книг, а из жизни:

— Мы поедем с тобой. Я и Валентина. Сальма останется — её в деревнях могут не принять, там помнят, чья она дочь. Гвен — тоже. Мужики не любят орчих: боятся, а страх — плохой помощник в разговоре. А гномка и человечка с бумагами — это другое дело. Это уважают. Гномов здесь уважают: они считают, они работают, они не врут. А человека с бумагами — тем более.

— Хорошо, — сказал Гуннар. — Так и сделаем.

Я сложила список — аккуратно, по сгибам, как складывала письмо Сальмы, — и убрала его в папку, в кожаную, тяжёлую, пахнущую старой кожей и пылью. Посмотрела на карту — четыре деревни, четыре кружка на старом холсте, четыре точки, соединённые тонкими линиями дорог, как артерии, как жилы. Четыре места, где нас обманывали двадцать лет. Четыре места, которые однажды станут нашими — не по бумаге, не по дарственной, не по печати, а по-настоящему: по работе, по урожаю, по хлебу, который мы разделим. Я смотрела на карту и думала о том, что ещё месяц назад я не знала, что эти деревни существуют. Ещё месяц назад я считала, что наш холм — это всё, что у нас есть. А теперь оказалось, что у нас есть не только холм, но и земля — большая, живая, — и люди, которые на ней живут, и долги, которые они нам должны, и будущее, которое, может быть, станет больше, чем мы могли себе представить.

На следующий день после разговора мы поехали. Я не стала ждать осени — потому что поняла: если тянуть, старосты успеют сговориться, придумать отговорки, может, даже найти себе защитника. Надо было приехать сейчас, пока они не ждут, пока страда, пока они думают, что хозяйка — это что-то далёкое и необязательное. Марта согласилась сразу — коротко кивнула и пошла собираться. Гуннар — не сразу, но согласился. Он сказал: «Это риск. Но риск правильный». И мы поехали втроём: я, Марта и Гуннар. Верхом — на гнедой кобыле и на вороном мерине, которых Бертран оседлал для нас: подтянул подпруги, проверил уздечки, погладил лошадей по мордам, что-то шепнул им. Марта ехала на телеге — потому что не любила верховую езду и потому что в телеге лежали бумаги: папка, дарственная, списки, карта, чернильница с пером, на случай если придётся что-то записывать. Мы выехали затемно, чтобы к полудню быть на месте.

Первая деревня на пути — Гнилые Ключи. Та самая, где мы нанимали мужиков на забор. Та самая, где староста подвозил Марту с продуктами. Та самая, с которой мы ударили по рукам: яблоки осенью, по корзине с дерева. Я знала этого старосту — знала его лицо, обветренное, коричневое, с глубокими морщинами; знала его голос, низкий, медленный, с паузами; знала его манеру говорить и смотреть в сторону, будто он всегда думает о чём-то своём. Я думала, что с ним будет легче. Я ошибалась.