Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 56 – Надежда Соколова

— Гуннар, — произнес он. — Вернулся.

— Вернулся, — согласился Гуннар. — Не к тебе. К хозяйке.

Он показал бумаги. Староста читал долго — в отличие от первого, он умел читать, — водил пальцем по строчкам, хмурился, всматривался в печать, будто искал в ней подвох. Потом поднял глаза на меня. Посмотрел внимательно — с ног до головы, не как на бабу, а как на человека, с которым придётся иметь дело.

— Барон говорил, что земля его, — промолвил он.

— Барон врал, — отрезал Гуннар. — И барона больше нет. Есть хозяйка. Она здесь.

— Вижу, — бросил староста. Помолчал. Потом спросил у меня: — Вы останетесь? Или как барон — приедете, возьмёте и уедете?

— Останусь, — сказала я. — Я здесь с зимы. Я не уехала, когда было тяжело. И не уеду, когда будет легче.

— Слышал, — кивнул староста. — Про сад слышал. Про забор слышал. Мужики из Гнилых Ключей рассказывали. Говорят, яблоки у вас будут — таких здесь не видели.

— Будут, — сказала я. — Осенью. Если доживём.

Староста посмотрел на меня ещё раз — долгим, испытующим взглядом. Потом изрёк:

— Ладно. Оброк — с осени. Как все. Долги за прошлое — не прошу. Но если обманете — я не барон, я в суд пойду. У меня брат в городе, писец. Он бумаги знает.

— Идите, — сказала я. — Я не боюсь суда. У меня бумаги настоящие.

Староста кивнул. Мы уехали.

Заречье стояло за ручьём — маленькая деревня, дворов двенадцать, покосившиеся плетни, дети босиком, гоняющие кур по пыльной улице. Староста — молодой мужик, лет тридцати, с хитрыми глазами и быстрой речью — встретил нас у околицы. Он сразу начал говорить, не дожидаясь вопросов: про то, что барон был «настоящий хозяин», что «пришлая баба» ничего не докажет, что «мы тут все свои, а вы кто». Слова сыпались из него торопливо, как горох из прохудившегося мешка, и в каждом слове была не злоба, а страх — страх, который прячется за наглостью. Гуннар слушал молча, не перебивая, — стоял, сложив руки на груди, и смотрел на него спокойно, как смотрят на человека, который сам себя загоняет в угол. Потом открыл папку и вынул дарственную. Молодой староста замолчал на полуслове. Посмотрел на печать. Побледнел — не бледностью испуга, а бледностью человека, который только что понял, что играет не в ту игру.

— Это подделка, — выпалил он.

— Это печать короны, — отчеканил Гуннар ровно. — Ты можешь проверить. Поезжай в город, покажи писцу. Я подожду. Но пока ты ездишь, хозяйка объедет остальные деревни. И когда ты вернёшься, ты останешься один. Без оброка. Без защиты. Без ничего.

Молодой староста молчал. Долго. Потом спросил — тихо, уже без наглости, без вызова:

— Чего вы хотите?

— Того, что положено, — сказала я. — Оброк с осени. Работу — когда попрошу. И чтобы больше не говорили «пришлая баба». Меня зовут Валентина Ольтова. Я хозяйка этого холма. И я останусь здесь дольше, чем ты.

Староста опустил глаза — на землю, на пыль, на свои босые ноги. Потом кивнул — коротко, нехотя, как кивают, когда соглашаются не потому, что убедили, а потому, что нечего возразить. Мы уехали.

Сосновка была последней — дальняя деревня у самого леса, дворов пятнадцать, крепкие избы, хороший скот, тёмная стена сосен за околицей. Староста — крупный мужик с красным лицом и громким голосом — встретил нас у околицы. Он был пьян. Слегка, но достаточно, чтобы говорить громко и не думать. Он бросил Гуннару: