Книга Гонец в преисподнюю, страница 158 – Генри Лайон Олди

— Тысячу раз благодарю! Нисколько не сомневаюсь, что искусство вашего повара превосходит все мои ожидания. Увы, с величайшим сожалением…

— На десерт — тинсуко^[34] «девятихвостой кошки». Девять разных вкусов! И по чарочке авамори, выдержанного более трёх лет…

— …вынужден вас покинуть. Могу ли я наслаждаться лакомствами при мыслях о страданиях моих близких? Да у меня кусок в горло не полезет! Не смею более злоупотреблять вашим великодушием…

— …в глиняных сосудах. Подобный напиток у нас зовётся кусу…

— …и портить вам настроение моим скорбным видом…

— Готов биться об заклад вы не пожалеете!

— Нижайше прошу меня извинить.

— И всё же я настаиваю…

Он гневается? Нет, скорее обескуражен. Гость отказывается от приглашения? Почёта и уважения? Быть не может! Торюмон Рэйден просто хочет соблюсти приличия. В итоге он даст себя уговорить!

Всё это читалось на широком и круглом, как луна, лице первого министра.

— Ещё раз приношу свои глубочайшие извинения. И прошу выдать мне грамоту на проход между кварталами. Не хотелось бы смущать стражников моими особыми полномочиями.

Насчёт особых полномочий я слегка преувеличил. Но высокому господину Ханэдзи это было невдомёк: истинных полномочий чиновника моего ранга, действующего от имени сёгуна и клана Симадзу разом, он не знал.

— Обещаю не обременять вас излишествами! — упорствовал он. — Мы соблюдём умеренность, памятуя о постигшем вас несчастье. Скромный ужин, не более того!

— Надеюсь воспользоваться вашей любезностью в следующий раз — как только моя семья окажется в безопасности, и ничто не будет омрачать нашу приятную во всех отношениях трапезу.

Третий, нет, шестой отказ. Он понял: я не останусь.

— Воля ваша, Рэйден-сан. Не смею задерживать. Буду рад выпить с вами по чарке после благополучного завершения этого неприятного дела.

— Взаимно, Ханэдзи-сан.

— Если — когда! — похитители затребуют выкуп, без промедления обращайтесь ко мне. В любое время дня и ночи! Я изыщу нужные средства, о какой бы сумме ни шла речь.

— Моя благодарность не имеет границ! Вы будете первым, к кому я обращусь.

Ночь. Улицы. Фонари.

Квартальные ворота распахиваются передо мной, как по мановению волшебного жезла. Грамота, выписанная секретарём первого министра, творит чудеса. Завидев печать, ещё даже не читая, что написано в той грамоте, стражники из грубиянов и задир превращаются в услужливых подхалимов.

Мой личный пропуск тоже открыл бы ворота, но, пожалуй, без подобного волшебства.

Еду шагом, покачиваюсь в седле. Лошадь подо мной та же, что привезла меня к высокому господину Саю Ханэдзи. Само послушание и покладистость, отдохнув в конюшне и наевшись ячменя, или чем там её кормили в моё отсутствие, лошадь и вовсе засыпает на ходу. Шаг ровный, неторопливый; я мог бы подгонять эту черепаху, но не делаю этого.

Размышляю.

Нет, не размышляю, — готовлюсь.

Дома меня ждёт разговор. Он назрел уже давно, просто я не знал об этом, даже не подозревал, а теперь он перезрел, словно мягкая, забродившая прямо на ветке слива, — и вот-вот упадёт, разобьётся о твёрдую землю, превратится в дурно пахнущую кашицу.

Такую дрянь не подают на стол первого министра.

Почему Ханэдзи так хотел, чтобы я остался на ужин? Шесть отказов вместо традиционных трёх — это перебор. Гостеприимство? Желание похвастаться поваром? Добросердечность? Стремление хоть чем-то утешить человека, чью семью похитили?