Книга Имя Твоё, страница 139 – Ася Богданович

Признание было последним актом подчинения логике системы. Мы сложили оружие уже давно, на поле боя. Теперь мы складывали последнее, что у нас оставалось, — гордость, которая уже ничего не значила, и сопротивление, которое давно превратилось в формальность.

Председатель суда ознакомился с нашими прошениями, не проронив ни слова. Выслушал последние, уже бессильные речи прокурора, от которого веяло усталостью, и адвокатов, чьи голоса окончательно потеряли всякую надежду. Затем, так и не поднимая глаз, сухо, без всякой торжественности объявил, что суд удаляется для вынесения приговора.

Оглашение назначили на завтра, на одиннадцать утра.

По залу прошёлся негромкий шорох — задвигались скамьи, зашептались журналисты, заскрипели перья в блокнотах. А я сидел, не двигался и смотрел на пустой стул в центре зала, на котором никто уже не сидел…

Когда нас повели обратно в камеры — по длинному, слабо освещённому коридору, где лампочки под потолком мигали в такт нашим шагам, — я впервые за все эти недели почувствовал настоящую пустоту. Фарс закончился. Комедия, длившаяся шесть недель, доиграла последний акт. Завтра наступит развязка.

* * *

Нас вызывали по одному к председательскому столу трибунала. По фамилии и номеру.

— Герхард Рихтер, номер тридцать девять.

Я поднялся со скамьи. Ноги понесли меня к судейскому столу сами — по отработанной за эти долгие недели траектории. Остановился в двух шагах от края стола, там, где поверх зелёного сукна лежала серая, засаленная папка с моим делом. Спина выпрямилась сама собой, плечи расправились.

Председатель взял со стола бумагу — плотный лист, испещрённый печатями и подписями. Его голос зазвучал сухо, без единой эмоции, выговаривая каждую букву с каменной чёткостью.

— ...признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями... массовые убийства мирных граждан... военные преступления... преступления против человечности...

Я смотрел в пространство ровно над головой председателя — туда, где на стене висел американский флаг.

— ...приговаривается к высшей мере наказания — смертной казни через повешение.

Ни один мускул на моём лице не дрогнул. Веки не опустились, дыхание не перехватило. Только глубоко в моих зрачках на долю секунды погас последний отсвет.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Председатель отодвинул папку в сторону и как будто смахнул пыль с рук. Я сделал короткий, едва заметный кивок и развернулся с той же вымуштрованной, отточенной чёткостью. Двое конвоиров в форме уже стояли у двери, готовые сопроводить меня в камеру — туда, где я должен был ожидать приведения приговора в исполнение.

Перед тем как тяжёлая дверь зала закрылась за моей спиной, я мельком увидел лицо фотографа. Он стоял у своего штатива, откинул крышку фотоаппарата, навёл объектив и щёлкнул затвором, сделав мою последнюю фотографию.

Нас перевели в тюрьму Шварценбург. Время здесь текло иначе. Оно не делилось на дни и ночи, а представляло собой густую, тягучую субстанцию, которую нужно было ежедневно проталкивать через себя. Четыре месяца ожидания после оглашения приговора. Четыре месяца жизни в подвешенном состоянии между жизнью и той самой, обещанной позорной смертью.

Нас рассадили по одиночным камерам. Моя была маленькой, с голыми, выкрашенными в бледно-серый цвет стенами, с узкой железной койкой, привинченной к полу, и с маленьким зарешечённым окном под самым потолком. Режим был строгим, но не зверским. Здесь нас никто не бил, не измывался, не выкрикивал оскорблений. Стража относилась к нам с той холодной, брезгливой вежливостью, которую проявляют к уже почти мёртвым. Кормили дважды в день — баландой с хлебом, иногда с крошечным, размером с напёрсток, кусочком жилистого мяса.