Книга Имя Твоё, страница 142 – Ася Богданович

Поздней осенью 1950 года меня вызвали в административный корпус. Войдя в кабинет, я увидел за столом представителя администрации тюрьмы — мужчину лет тридцати, сухого, подтянутого, с прямым длинным носом и глубокой складкой между бровей. Рядом с ним сидел переводчик, а чуть поодаль — мой адвокат, заметно постаревший за эти годы: спина его сгорбилась, голова стала совсем седой, а лицо покрылось старческими пятнами коричневого цвета.

Мне приказали сесть. Офицер, не поднимая глаз, достал из моего дела листок, мельком взглянул на меня и спокойно зачитал:

— Герхард Рихтер, на основании указа Верховного суда вам передаётся акт о помиловании. Ваш срок считается отбытым. Вы получите средства на дорожные расходы для возвращения домой. Пока можете вернуться в камеру.

Услышав перевод сказанного, я посмотрел на адвоката — откровенно говоря, не очень-то поверив в услышанное. Адвокат молча кивнул. В его взгляде читалось какое-то странное, трудноуловимое выражение — может быть, облегчение от того, что его тягостная, многолетняя обязанность наконец завершена.

«Пять лет. Пять лет одиночества, молчания, голода и боли. И вдруг — дверь открывается, и ты снова свободен. Ведь не было ни слухов, ни надежды, ни намёка. «Свобода». Этой свободы я боялся больше всего на свете. Больше, чем петли. Больше, чем бесконечного срока. Там, за стенами, был мир, в котором я проклят и изгнан. Мир, где не осталось ничего моего. Мир, где я не знал, как дышать, как сделать первый шаг».

— Можете идти, — повторил офицер, поднимая глаза.

Я поднялся. Вышел из кабинета под конвоем. Вернулся в свою камеру. Дверь с лязгом закрылась. И только тогда, в полной тишине, на меня нахлынуло.

Руки дрожали мелкой, старческой, неконтролируемой дрожью, которая шла из самой глубины, выворачивая наизнанку всю ложную стойкость, весь ложный покой, которым я окутывал себя эти годы. Я смотрел на эти трясущиеся, исхудавшие руки с синими прожилками, на пальцы, которые когда-то сжимали офицерский пистолет.

«Кто ты?» — беззвучно спросил я их. «Что от тебя осталось?»

Проклят и ненавидим всеми. Победителями — за необдуманную жестокость. Своей страной — за то, что проиграл. Новой Германией, возникшей на руинах, — за позорное прошлое. Я потерял всё в этом мире.

И тогда, сквозь ледяную муть страха неизвестности, сквозь дрожь и пустоту, прорезалась одна-единственная, острая мысль. Единственная нить, за которую могло зацепиться это внезапно освобождённое, но совершенно потерянное существо.

«Смогу узнать — жива она или нет. Может… может, она ждёт меня».

Сердце переполнилось тёплым, щемящим чувством, которого я не испытывал годами. Я сжал трясущиеся кулаки, пытаясь остановить дрожь. Она не прекращалась, шла изнутри, но теперь — из-за безумной искры чего-то, что теперь смело называлось надеждой.

В ту ночь я думал об Ирине бесконечно. Позволил себе всё. Радовался воспоминаниям, любил, желал, видел перед собой нашу семью, проклинал себя, а потом хоронил её... За эту ночь я прожил целую жизнь — каждую минуту, каждый взгляд, каждое прикосновение.

* * *

Нас, помилованных, погрузили в товарные вагоны, на этот раз переоборудованные под перевозку людей. Выдали на дорогу: стёганые ватники, шапки, ботинки на толстой подошве. Не знаю, из гуманности или чтобы не замёрзли по пути и не испортили отчётность. Вид у нас был странный: не пленные, не свободные, а какие-то промежуточные существа в чужой, грубой одежде.