Книга Имя Твоё, страница 138 – Ася Богданович

Их голоса в зале звучали чуждо — почти наивно, словно они читали лекцию в аудитории юридического факультета, а не выступали перед судьями, перед которыми сидели поверженные враги. Они говорили на языке права. Но здесь, в этом зале, такого языка больше не существовало. Здесь был другой язык — язык политической целесообразности и возмездия, язык, на котором не спорят о параграфах, а утверждают волю победителя.

К концу шестой недели эта тягостная процессия наконец исчерпала себя. Всё, что можно было сказать, было сказано. Всё, что можно было предъявить, – предъявлено.

Зачитали все документы: сухие, убийственные сводки, приказы с чёткими печатями и размашистыми подписями, акты о «зачистках», где каждая цифра дышала приговором. Допросили всех свидетелей, каких только удалось разыскать, — тех, кто выжил, тех, кто согласился приехать. Каждое слово было занесено в протокол, каждый взгляд — зафиксирован камерой.

Больше не осталось ни одной детали, которую можно было бы оспорить. Ни одной лазейки, куда можно было бы увернуться. Ни одной тени сомнения, за которую можно было бы зацепиться. Война, которая для нас была хаосом, дымом, треском разрывов и артиллерийским грохотом, предстала здесь совсем иной — аккуратной, пронумерованной, скрупулёзно протоколированной системой. И каждый из нас сидел на своей скамье как её наглядная, занумерованная деталь.

Нас, подсудимых, собрали в камере для совещаний — тесном помещении с одним длинным столом, за которым мы рассаживались молча, без единого лишнего слова. По предложению наших защитников мы подписали коллективное прошение о снисхождении.

Я подписал его не для себя… Для себя я уже давно ничего не ждал. Но среди нас были те, у кого в разгромленной, лежащей в руинах Германии остались жёны с детьми или престарелые родители, которых некому было кормить. Им я и хотел помочь, хотя бы этой жалкой бумажкой. Упомянуть на суде об Ирине я бы никогда не посмел — не потому, что боялся, а потому, что не хотел, чтобы её имя, даже случайно, прозвучало в этом зале, в этом потоке грязи и обвинений.

Слова в прошении были отточены адвокатами: «проявить милосердие в отношении солдат и офицеров, у которых остались семьи на иждивении». Это была последняя, почти безнадёжная попытка хоть кого-то спасти. Я поставил свою подпись рядом с другими.

А затем последовала просьба иного порядка — более мрачная. Мы попросили, чтобы тех, кого приговорят к высшей мере, позволили умереть не на виселице, а от пули. По солдатскому обычаю. Чтобы последним, что мы услышим, был не треск открываемого люка и не свист падающей верёвки, а короткая, сухая команда и залп — как на войне, как считалось достойным мужчины в мундире.

Это была просьба не о милости. О пощаде в привычном смысле слова речь уже не шла. Это была просьба о последнем, почти призрачном жесте уважения — к форме, которую мы когда-то носили, к присяге, которую когда-то принимали, к братству, которое, как ни крути, оставалось с нами до самого конца. Пусть мы проиграли. Пусть нас судили победители. Пусть наши знамёна брошены в грязь. Но мы всё ещё были солдатами. И хотелось уйти по-солдатски…

И наконец — самым простым и одновременно самым тяжёлым аккордом — все мы, без исключения, признали себя виновными по всем пунктам обвинения. Не потому, что сломались. А потому, что к этому моменту сама идея «невиновности» в рамках этого процесса, в этом зале, под взглядами этих людей стала абсурдной, почти смехотворной.