Книга Имя Твоё, страница 140 – Ася Богданович

Единственной отдушиной была ежедневная прогулка — двадцать минут в высоком, замкнутом со всех сторон асфальтовом дворике, под неусыпным присмотром часовых на вышках. Там, вполголоса, оглядываясь на стражников, на родном немецком языке мы, офицеры, обменивались несколькими короткими фразами. Никогда — о нашем теперешнем положении. Никогда — о будущем, которого не будет. Мы говорили о вкусе довоенного дрезденского пива — терпкого, янтарного, с густой шапкой пены. О погоде, о том, какая в этом году выдалась осень. Подшучивали друг над другом — над чьей-то лысиной, над чьими-то похудевшими ногами. Это были не разговоры в привычном смысле слова. Это были попытки — робкие, почти детские — напомнить себе, что мы ещё живы.

Я строго запретил себе думать об Ирине. Одна такая мысль, один беглый проблеск её лица в памяти — и в душу тут же закрадывалась слабая, предательская, трусливая надежда. Надежда на жизнь. На чудо. На то, что всё ещё может перемениться. А надежда в камере смертников — это самая жестокая, самая изощрённая пытка, какую только можно придумать. Она не даёт тебе смириться, не отпускает, впивается в сердце острыми когтями и заставляет метаться.

Я уничтожал эти мысли, как только они появлялись на свет. Беспощадно, не оставляя даже корней. Я причинял себе такую душевную боль — нарочно, сознательно, — что мозг, защищаясь, сам отказывался продолжать. Я представлял её лицо — и тут же гасил этот образ, словно задувал свечу. Я слышал её голос — и заставлял себя думать о чём-то другом, о пустом, о мёртвом. Моё будущее было определено окончательно и бесповоротно: короткий путь к эшафоту, несколько десятков шагов по коридору — и больше ничего. И я мысленно готовился к нему каждый день, каждый час, каждую минуту — не со страхом, а с холодным, почти ледяным достоинством, как и подобает офицеру, принимающему неизбежное. Я учился не чувствовать.

Однажды утром, после завтрака, дверь камеры открылась не для уборщика с ведром, как обычно, а для троих посетителей: моего адвоката, тюремного врача и переводчика — молодого мужчины в коротких брюках.

Адвокат выглядел взволнованным — впервые за всё время нашего знакомства. Под глазами залегли тени, пальцы нервно гладили край портфеля. Врач, напротив, был сосредоточен и профессионально отстранён: он держал под мышкой медицинский кожаный саквояж.

— Герр Рихтер, — начал адвокат, и переводчик тотчас зашептал следом, перекладывая слова с английского на немецкий. — Врач должен провести ваш осмотр.

Я внутренне вздохнул с облегчением. С глубоким, почти физическим облегчением, от которого на миг ослабли все мышцы и перехватило дыхание. Наконец-то. Конец этому бесконечному, изматывающему, адскому ожиданию, которое тянулось четыре месяца. Осмотр перед казнью — стандартная процедура. Значит, дело шло к развязке. Ещё несколько дней, может быть, часов — и всё.

Я выпрямился на койке, одёрнул китель и, глядя врачу прямо в глаза, произнёс ровным, спокойным голосом:

— Я готов.

Врач молча подошёл и жестом попросил раздеться до пояса. Сначала он приложил холодную мембрану стетоскопа к груди, затем — к спине, заставляя глубоко дышать. Спросил про мою левую руку и осмотрел её бегло. Потом его пальцы начали методично ощупывать грудную клетку, ребро за ребром. Когда они добрались до левого бока — туда, где боль никогда не утихала до конца, — он сделал короткое, сильное нажатие. Острый, жгучий взрыв под кожей заставил меня согнуться пополам и непроизвольно, сквозь стиснутые зубы, втянуть воздух.