Онлайн книга «Имя Твоё»
|
— Откуда это? — спросил врач через переводчика, указывая пальцем на ещё не до конца сросшиеся переломы. — Я воевал с тридцать девятого, — сквозь зубы процедил я, медленно выпрямляясь и стараясь не показывать, как сильно ноет всё внутри. — У меня немного целых частей тела. — Это недавние переломы, — констатировал врач без всякой эмоции, ровным, бесцветным голосом, и что-то пометил в медицинской карте — вероятно, дату, характер травм, своё заключение. Адвокат, до этого стоявший в стороне и молча наблюдавший, сделал шаг вперёд. Его лицо стало серьёзным, даже суровым. — Господин Рихтер, — спросил он, глядя мне прямо в глаза — без сочувствия, но с каким-то новым, незнакомым выражением, которого я раньше не замечал. — Вас избивали во время предварительного следствия, до суда? — Нет, — отрезал я, натягивая рубашку и застёгивая пуговицы. Адвокат вздохнул — тяжело, с надрывом, как человек, который точно знает, что ему говорят неправду. — Несколько других офицеров подали прошения о пересмотре дела, — сказал он тихо, почти доверительно. — Они дали новые показания, заявив, что их первоначальные признания были получены под пытками. Их дела будут пересмотрены. Вам необходимо также подписать аналогичное прошение об апелляции. — Он сделал паузу, вглядываясь в моё неподвижное лицо. — Это шанс, герр Рихтер. Я посмотрел на него. На этого человека — в мятом костюме, с красными от недосыпа глазами, — который, вопреки всему, пытался выполнять свою работу. Мне стало почти жаль его. — Господин адвокат, — сказал я тихо, но очень чётко, выделяя каждое слово, — не стоит тратить на меня своё время. Я ничего подписывать не буду. Меня тошнит от этих судов и прошений. От всего этого. — Я кивнул на дверь. Адвокат покачал головой, его лицо выражало смесь досады и неподдельного изумления. — К сожалению, это невозможно. И осмотр врача, зафиксировавший следы физического воздействия, будет прикреплён к новому прошению о пересмотре дела. Хотите вы того или нет. Таков порядок. Через неделю, без моего участия и против моей воли, провели краткое, закрытое судебное заседание. Основания: «вновь открывшиеся обстоятельства», а именно — медицинское заключение и «показания о методах ведения следствия». Мне и ещё нескольким офицерам не стали менять вердикт о виновности. Но высшую меру наказания — смертную казнь через повешение — заменили на пожизненное лишение свободы. * * * В тюрьме я провёл пять лет в одиночной камере. Иногда меня выводили на работы — в основном это была колка дров, — но из-за проблем с левой рукой, которые с каждым месяцем становились всё серьёзнее, делал я это одной правой, медленно, с трудом, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Общение с другими заключёнными было строжайше запрещено. За пять лет я почти не разговаривал — только редкие «да» и «нет» конвоирам, только сухие ответы тюремному врачу, заглядывавшему раз в полгода. Чувство голода присутствовало почти всегда — тупое, ноющее, привычное, как боль в старых переломах. А ещё было странное, почти животное желание: прикоснуться к кому-то. Просто пожать человеческую руку, почувствовать тепло, убедиться, что вокруг не одни стены и тишина. Через два года мне разрешили брать книги. Это было удивительно, словно в темноте вдруг зажгли свечу. Но мозг, отвыкший от умственной работы, первое время отказывался слушаться. Я перечитывал одну и ту же страницу по пять, по шесть раз, слова распадались, смысл ускользал, хотя раньше я читал много и запоминал прочитанное без особых усилий. Когда я наконец снова научился читать по-настоящему, вникая, а не водя глазами по строчкам, — я начал понемногу разрешать себе думать об Ирине, будто это как-то было связано. Сначала маленькими дозами: вспомнил — и тут же затушил. Но иногда она прорывалась в моих воспоминаниях с такой неистовой, сокрушительной силой, что я не мог дышать. Наше знакомство, тот первый взгляд. Как мы были вместе — часы, дни, месяцы, уместившиеся в одно тёплое, бесконечное мгновение. Дыхание перехватывало, сердце начинало биться. А потом — наше расставание. Я поднимался на койке, садился, опускал лицо на колени, сжимал голову руками, и тогда, в этой позе, в этой тишине приходили самые тревожные, самые чёрные мысли… |