Книга Имя Твоё, страница 137 – Ася Богданович

— Да, это моя подпись.

— Вы обычно читаете документы, прежде чем подписываете?

Я медленно поднял глаза на переводчика. Она смотрела на меня в упор, не отводя взгляда. Чувство было такое, будто этот вопрос задан не для протокола, а ради унижения. Я вздохнул — неглубоко, сдавленно, — и ответил, по старой офицерской привычке выбросив вперёд подбородок:

— Ja wohl.7^[7]

Гул в зале стал громче. Судья постучал по столу, восстанавливая порядок. А я вдруг понял, что это «Ja wohl» было, пожалуй, самым лучшим моим ответом за весь день.

Этот суд не был единым актом — с завязкой, кульминацией и скорым приговором в финале. Он оказался процессом в самом полном, самом тягостном смысле этого слова: медленным, утомительным, изматывающим нервы театром, который растянулся на долгие шесть недель. Заседания шли то день за днём, без передышки — и тогда сознание мутнело от обилия имён, дат, показаний и бесконечных «подтверждаете ли вы». А то вдруг прерывались на несколько суток без всяких объяснений, и ты оставался один наедине с тем, что успел услышать, увидеть и почти признать.

Я лежал на жёсткой койке в своей камере, смотрел в потолок и снова и снова прокручивал в голове вопросы прокурора, лица свидетелей, шепоток в зале. И понимал: самое страшное в этом театре — не приговор. Самое страшное — бесконечное, мучительное междудействие.

Нас, подсудимых, было около пятидесяти человек. Конвоиры строили нас в коридоре и вели в тот самый зал, где пылинки всё так же кружились в скупых лучах света. Каждый день процедура повторялась: внос дела, короткие формальности, а затем — главное действо.

Иногда даже назначенное заседание суда переносили. То вдруг объявляли перерыв для «изучения новых материалов», то внезапно вызывали «дополнительных свидетелей». Их приводили под охраной — бывших заключённых лагеря, гражданских лиц с оккупированных территорий, доставленных неизвестно откуда, из глухих, забытых богом деревень. Они говорили через переводчика, путались в показаниях, голоса их дрожали, и переводчик порой сам не мог разобрать, что они хотят сказать.

Эти люди ни разу не взглянули на нас, сидевших на скамье подсудимых. Они смотрели только в сторону судейского стола — туда, где решалась наша судьба, где вершился тот самый «справедливый суд».

А потом их слова — обрывочные, сбивчивые, часто противоречивые, полные странных подробностей и пустых провалов — зачитывались в зале как неопровержимая истина. И никто не спрашивал, не ошиблась ли память, не перепутал ли свидетель одну дату с другой.

Прокурорская сторона методично, день за днём, выстраивала стену из бумаг: трофейные приказы за подписью немецких генералов (часто без нашего упоминания), эти самые акты Чрезвычайной комиссии с подписями и печатями, справки о материальном ущербе. Всё это сливалось в один монотонный, гулкий поток вины, в котором тонули отдельные личности и обстоятельства.

У нас, конечно, были адвокаты. Американские юристы, назначенные судом, — пожилые, усталые люди в поношенных костюмах, с папками, перевязанными бечёвкой. И они, надо отдать им должное, действительно старались. Но давили они лишь на формальную сторону: мы были военнослужащими, приведёнными к присяге, действовали в условиях войны и подчинялись приказам верховного командования, которое, согласно международным нормам, и должно было нести всю полноту ответственности. Они ссылались на Гаагские конвенции, на нарушения, допущенные и со стороны победителей, на прецеденты прежних войн.