Книга Волк в ее голове, страница 188 – Андрей Терехов

— Коваленко!

— Так это… а чего им распадаться-то?

Класс ржёт.

— Ладно. — Леонидас хлопает по столу, как судья — молотком. — Можешь приступить к генеральной уборке. Чем быстрее уберёшь здесь, тем раньше начнёшь коридоры.

Коваль убирает сердечко в карман и вальяжно топает за шваброй. В стекло кабинета глухо шлёпает чёрный лист, на секунду замирает и улетает к кладбищенскому холму. На вершине замерла одинокая могилка, к которой жмутся голые деревца; по дороге бредёт похоронная процессия, длинная, бесконечная.

Несут отца Николая.

Я вздрагиваю, когда в кармане вибрирует телефон. На иконке батареи светятся три палочки заряда, на экране…

ГЕКАТА

Я наклоняюсь под парту и незаметно для Леонидаса принимаю вызов.

— Чел? Похоронили?..

— На уроке, блин!

— Арсеньев, мы не мешаем?

В солнечное сплетение всаживаются иголки. Я сбрасываю звонок и вылезаю из-под парты, прямо под взгляд Леонидаса. Коваль с грохотом вытаскивает из угла ржавое ведро и тайком от Леонидаса передаёт рисованное сердечко Олесе. Валентин, прищурившись, наблюдает, как они ручкаются, и лоб под кислотно-зелёными волосами покрывается потом; жёлтые глаза сужаются.

— Поговори, не стесняйся, — предлагает Леонидас. Я хватаю бирюзовую ручку, будто спасательный круг, надавливаю рычажок, но не решаюсь щёлкнуть. А хочется. Так хочется…

— Сорян. Предки.

Кто-то хихикает. Леонидас подходит ко мне и протягивает руку.

Я неуверенно качаю головой. Палец вжимает переключатель, и тот утробно щелкает.

— Телефон. — Леонидас двигает нижней челюстью влево-вправо. — Быстро.

— Да почему?

Я угрюмо смотрю на него и ещё раз щелкаю ручкой. За окном с тихим шорохом начинается дождь.

— Что происходит со скоростью прямой реакции при увеличении скорости распада продуктов?

— Я… Мне отвечать?

— На кого я гляжу?

— Ну, падает.

Коваль шмякает мокрую тряпку на пол и толкает туда-сюда перед Олесей. КПД у этого действия, наверное, стремится к нулю.

Я размышляю, правильно ли ответил или нет? Прямая реакция, обратная реакция… вроде да, падает. Всё куда-то когда-то падает.

Леонидас молчит, дождь усиливается и с грохотом лупит по стёклам, карнизам. В щелях рам завывает ветер, и в классе свежеет. С запозданием приходит понимание, что это не дождь, что стучит так град или… крупа? Я бросаю взгляд в окно, за которым бушует метель, — не красивая метель, с мягкими, ласковыми снежинками, а метель страшная, жёсткая; метель с шариками-дробинками, что роем белых пчёл долбят в стекло, будто наступила середина февраля. Меня пробирает озноб.

— Какой принцип вывел Ле Шателье? — спрашивает наконец Леонидас.

Моё лицо вытягивается от удивления, я откладываю ручку и наклоняюсь к мучебнику. Древнерусские витязи. Четыре древнерусских витязя смотрят растерянно и явно не знают ни о каком Ле Шателье.

— Милый друг?

Я показываю рукой «подождите» и пытаюсь сосредоточиться.

Ле Шателье… француз… усатый… очкастый… причём тут равновесие?

На краю зрения угрожающе маячит фигура Леонидаса.

— Можно? — шепчет Олеся и вытягивает руку. — Есть и другие ученики.

— Отвечает «отличник».

Отвечает что?

— «Если изменить одной из условий… туре… ре»…

— Быстрее, — торопит Леонидас.

— «Тине… Тартм…»

Блин.

Я прикрываю глаза.

Спокойно. Это простое слово.

— Арсеньев, мы ждём.

Температура!