Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 74 – Pauline Lents

Паулин вышла рядом с Лирхтом, и этого оказалось достаточно. Двор ожидал увидеть её подле представителей Райнильдов, подле Шион — в их тени, в их круге. Вместо этого она ступила на мрамор рядом с ним. Взгляды задержались чуть дольше приличного, шёпот прокатился по рядам мягкой, но упорной волной.

— Разве помолвка уже не объявлена? — прошептала одна из дам, прикрывая губы веером, словно боялась, что слова могут коснуться их самих.

Её спутник чуть наклонился ближе, взгляд скользнул к мраморной лестнице, где стояли они; на лице мелькнула тень усмешки, быстро спрятанная за вежливостью.

— Объявлена, — ответил он тихо. — Но, судя по всему, не так, как рассчитывали её устроители.

Двор не нуждался в громких вопросах. Молчание растянулось плотной тканью между колоннами; взгляды, сдержанные и холодные, сходились на них с разных сторон. Никто не требовал объяснений вслух — слишком рано, слишком опасно. Однако сама тишина уже становилась обвинением, а каждый поворот головы — ожиданием скандала.

Внутри бального зала гул голосов звучал ниже, чем музыка. Свечи отражались в золоте, скользили по бокалам, по драгоценным камням, по холодным лицам тех, кто уже занял выгодные места для наблюдения.

Альбрехт стоял у края колоннады, плечи напряжены, пальцы впились в ножку бокала так, будто тот был единственным, что удерживало его от открытого скандала. Шион оставалась рядом, внешне невозмутимая, взгляд скользил по залу, оценивая не людей — расстановку сил.

— Он решил переписать расстановку при всём дворе? — процедил он сквозь зубы; пальцы сжались так, что стекло тихо хрустнуло под нажимом. — Почему она входит рядом с ним, будто именно он определяет, где ей стоять?

Шион позволила молчанию растянуться дольше, чем того требовал придворный этикет; на мгновение её внимание вернулось к входу, где уже собирались любопытные, отмечая, как меняется настроение зала, и лишь затем она снова посмотрела на Альбрехта.

— Потому что он демонстрирует право первой позиции, — произнесла она тихо, без спешки, будто комментировала заранее просчитанную партию. — Возьми паузу. Здесь фиксируют не слова — здесь фиксируют баланс.

Челюсть Альбрехта дёрнулась. Он резко выдохнул через нос, взгляд стал жёстче; в следующем вдохе уже слышалась ярость, тщательно приглушённая приличием зала.

— Это публичное унижение, — произнёс он глухо. — Во что ты меня втянула?

Шаги за их спинами прозвучали почти бесшумно. Готье возник рядом так естественно, будто всегда стоял здесь; взгляд скользнул по лицам, задержался на напряжённой линии челюсти Альбрехта. Уголок губ дрогнул — не улыбка, лишь тень её, нарочно плохо спрятанная.

— Господа, — произнёс он мягко, словно случайно вмешался в разговор, — вы чем-то недовольны?

Вопрос прозвучал слишком вежливо, чтобы быть невинным, и именно эта нарочитая мягкость окончательно сорвала остатки выдержки: Альбрехт повернулся к нему резко, без попытки скрыть раздражение.

— Что творит твой брат? — голос сорвался ниже, чем он рассчитывал; несколько голов поблизости едва заметно повернулись в их сторону.

Тишина между ними сгустилась мгновенно, плотная, вязкая; ближайшие собеседники сделали вид, будто заняты беседой, но плечи их выдали напряжение, а музыка на миг показалась слишком далёкой. Взгляд Готье стал задумчивым; плечи едва заметно поднялись, словно услышанное его действительно удивило.