Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 75 – Pauline Lents

— Понятия не имею, — ответил он с тем же мягким оттенком. — Разве возникли какие-то сложности?

Пальцы его лениво коснулись ножки бокала, будто разговор касался погоды, а не расстановки домов. В глазах мелькнуло почти прозрачное удовольствие — слишком явное, чтобы считаться случайным.

— Проваливай, Готье, — произнесла Шион ровно, без нажима; подбородок едва заметно приподнялся, словно она отдавала распоряжение слуге.

Интонация её осталась безупречно ровной, почти протокольной; в этом спокойствии читался расчёт, а не вспышка. Взгляд задержался на нём на долю секунды дольше, чем позволяет светский этикет, и этого оказалось достаточно.

— Что ты делаешь? — тихо произнёс Альбрехт, повернувшись уже к ней; в голосе звучало не заступничество, а искреннее недоумение. — Мы на глазах у всего двора. Объясни, зачем ты обостряешь ситуацию именно сейчас?

Короткий смех прозвучал сбоку — мягкий, почти учтивый. Бокал поднялся на уровень глаз, свет свечей прошёл сквозь вино и лег на лицо Готье тонкой красноватой полосой.

— Забавно, — произнёс он спокойно, без лишней интонации; бокал чуть качнулся в его пальцах, отражая дрожание света. — Скажи мне, Шион… как ты думаешь, что находят внутри змеи, если аккуратно раскрыть её вдоль?

Вопрос прозвучал спокойно, без нажима, как уточнение перед работой. Он не повышал голоса, не менял выражения лица; взгляд оставался прямым, внимательным, будто он уже мысленно отмечал точки разреза и порядок действий.

Плечо её напряглось; поворот головы вышел резким, почти брезгливым, будто она стряхивала с кожи пепел.

— Убирайся, — добавила она тише; голос снизился почти до шёпота, но жёсткость в нём не изменилась.

Улыбка обозначилась уже без попытки скрыть её. Бокал опустился; свободная рука легко коснулась лацкана, приводя одежду в безупречный порядок.

— Разумеется, — произнёс он с едва заметным поклоном; уголок губ дрогнул, будто сам тон её распоряжения показался ему занятной деталью вечера.

Шаги растворились в общем гуле, словно его присутствие здесь было всего лишь короткой ремаркой к чужому спору.

Непонимание отразилось на лице Альбрехта слишком открыто; взгляд метнулся вслед уходящей фигуре, затем вернулся к профилю Шион, тщетно пытаясь сложить услышанное в цельную картину. Смысл скользнул мимо него, оставив лишь раздражение и ощущение, что партия сыграна не на его уровне.

В другом конце зала свет ложился иначе — мягче, но холоднее. Шорох платьев, приглушённые поклоны, оценивающие взгляды скользили по ним без стеснения. Лирхт стоял неподвижно, будто занял позицию ещё до начала вечера и не собирался её менять.

Паулин выдержала паузу дольше, чем требовал этикет; дыхание её стало глубже, ладонь на мгновение легла ниже рёбер, будто она подавляла подступившую волну, затем рука опустилась.

— Мы и дальше будем изображать из себя экспонаты? — произнесла она тихо, не глядя на него; уголок губ едва заметно дрогнул, но в голосе сквозило раздражение. — Когда ты всё‑таки решишь, зачем именно привёл меня сюда?

Слова прозвучали ровно, почти буднично, однако напряжение в осанке выдавало усталость, которую уже невозможно было полностью скрыть. Взгляд её скользнул по залу и вернулся к нему — требовательный, без тени смирения.

Лирхт не ответил. Он даже не повернул головы; внимание его сместилось в сторону ещё до того, как шаги приблизились. Реплика повисла в воздухе без реакции — как деталь, не заслуживающая немедленного разбора.